Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Заглавный снимок: Анна Хейфец. Синагога Абухав. Цфат. Из цикла «Притчи».

Впечатления — © Елена Шипицына, март 2026 года.
Елена Шипицына  — арт-критик, независимый куратор международных проектов современного искусства, арт-журналист, в прошлом галерист, арт-директор Екатеринбургской галереи «Синара-Арт»  2015–2019.
Статья публикуется в рамках сотрудничество  нашего сайта с журналом “Тайные тропы”.

Наш разговор с художницей давно закончился, а во мне все еще звучала одна ее фраза: «Трудно в жизни оставаться на луче…»
Говорили мы с Анной Хейфец о её цикле «Притчи», который появился в цфатский период ее жизни в Израиле, продолжился в иерусалимский и, похоже, стал «лучевой» темой всего ее творчества.
Начался наш разговор в дни Хануки, а завершился в дни праздника Пурим. Было в этом совпадении нашего ритма диалога и циклов еврейских праздников что-то закономерное… Как оказалось, и в биографиях наших было немало совпадений.

Мы обе приехали в Петербург в постперестроечные годы из российской провинции — она с берегов Волги, а я с Уральских гор. Обе учились в «культурной столице» высокому искусству — она живописи на Гражданском проспекте материкового Питера, я теории на Университетской набережной Васильевского острова. Каждая из нас по-своему вживалась в пространство Северной Пальмиры. Да и сам город нам открылся нам с разных ракурсов. Я, любя пешие созерцательные прогулки вдоль каналов, дворцовых набережных, парковых алей и мостов, влюбилась в Петербург горизонтальный, бесконечно раскрывающий свои пространства с острова на остров. Анна же почувствовала родство с атмосферой города с высоты крыши Исаакиевского собора, взглянув на панораму Санкт-Петербурга с высокой вертикали — из под крыльев купольных скульптур ангелов…А пересечение наших жизненных осей произошло в Израиле, чтобы поговорить о своеобразии творческой оптики художника, о Цфате, Иерусалиме, Израиле, который тоже у каждого из нас свой.
Слушая Анну Хейфец, мне подумалось, что биография художницы выстроила редкую траекторию ее творческой зрелости и восприятия: Петербург — город эстетической памяти, Цфат — город мистического света учения каббалы, Иерусалим — город сакрального времени. А это значит, что её творчество сформировано не столько культурными влияниями, сколько сакральной географией этих мест — пространствами, где свет, память и вера образуют особую плотность реальности.

Сакральная география жизни
Образ Петербурга открылся Анне Хейфец не на уровне улицы, а с высоты балюстрады Исаакиевского собора. Она поднималась туда, чтобы делать наброски панорамы города, и стояла под крыльями одной из скульптур ангела, обращённой к бесконечной перспективе крыш и каналов. Это была не просто удобная точка обзора. Это был первый опыт видения города как целостной ткани — не фрагмента, а развернутой структуры времени. С высоты город перестаёт быть чередой фасадов и превращается в единый рисунок. В данном случае, напрашивается каламбур: весь фокус — в ракурсе. Под крылом ангела взгляд невольно меняет масштаб: ты смотришь на земное пространство из зоны перехода — между небом и городом, между фактом географии и его метафизическим измерением. Возможно, именно здесь возникла та особая оптика художницы, которая позже определит её искусство: способность видеть реальность изнутри духовного взгляда.

— В Питере я пыталась найти свое место в городе и никак не могла. Моя литературная душа вглядывалась и вслушивалась в его холодную надменную среду, никак в неё не вписываясь. Однажды, делая городские зарисовки, я поднялась на крышу Исаакиевского собора. Взгляд сверху на город сквозь крылья Ангела все изменил.

Лучше всего это состояние души иллюстрирует пара пейзажей того питерского периода — «Санкт-Петербург. Гражданский проспект» и «Ангел. Исаакиевский собор».
Интересно, что Ангел показан не с нижней точки зрения, а на уровне глаз смотрящего, как бы вровень с автором. Он словно в диагональном движении готовится к взлету, и настоящий масштаб его можно понять только по маленькой фигурке человека с в глубине картины. И человек этот, в контраст к движению ангела, спускается по лестнице вниз…

 Я почувствовала родство с этим Ангелом, и какую-то силу. В «Гражданском проспекте» выразилось смятение переломного времени 1993 года. Три персонажа в центре картины передают мое представление об одиночестве людей в городе. Снег на траве, лужи – обрыв на первом плане, и разлом, через который идут люди. В этом смысле, в «Ангеле» больше надежды. Эти три фигуры переместились под его крыло — в теме Ангела это как части его служения. Ангел дал мне какую-то внутреннюю опору. И потом в Израиле ощущение единства духовного и материального только усилилось.

Так конкретная жизненная сцена из юности становится сквозной метафорой творчества Анны Хейфец — между Небом и Землей. Возможно, именно поэтому в её работах цикла «Притчи» мифологические образы и сцены повседневности не противостоят друг другу. Они принадлежат одному времени — текучему, многослойному, неразделённому на прошлое и настоящее. Художница не соединяет разные миры, а фиксирует их изначальную неразделимость, доступную взгляду. А значит «сакральная география жизни» перестаёт быть лишь маршрутом перемещений. Она становится географией особого способа зрения — пространством, в котором художник учится видеть мир на просвет.
Петербург стал школой эстетической памяти. Это город, где настоящее всегда имеет подкладку прошлого, где отражение в воде и влажный воздух делают видимое зыбким, многослойным. Здесь взгляд учится читать следы и проступания слоев Времени. Здесь художница начинает чувствовать, городской архитектурный ландшафт — это эстетический палимпсест.
Цфат стал другим опытом — чувственным переживанием Света как среды.

Меня поразила яркость света и цвета в Израиле, особенно после серого Петербурга. Цфат -самый высокогорный город в Израиле, считается, что именно здесь самый тонкий слой пространства между Землей и Небом, материальным и мистическим. С высоты 900 метров над уровнем моря одновременно можно видеть сразу три символа Эрец-Исраэль — гору Мерон, озеро Кинерет и Голаны.

Горный город, открытый небу, живущий в традиции мистического размышления над законами мироздания. Он не демонстрирует знаки времени, а растворяет их в сиянии воздуха. И в пейзажах Цфата у Хейфец вдруг начинают проступать ангелы — как она говорит, неожиданно даже для неё самой. И если в Петербурге ангел был осязаемой скульптурой, то в Цфате он становится бесплотным образом, возникающим из света и цвета. Как в одной из «притч» Анны «Синагога Абухав» о старейшей сефардской синагоге Цфата, по преданию построенной по чертежам раввина Абухава, великого испанского каббалиста, завещавшим своим ученикам ее создание в Эрец-Исраэль. Ангелы здесь возникают, как возникают тени облаков на склонах, — из самой световой ткани пространства. Они не сразу заметны, теряясь в очертании гор и арочных сводов улочек Цфата. Это уже не внешний знак, а состояние среды — почти дыхание пространства.
Иерусалим завершает эту траекторию. Это город, где время не движется, а сосуществует. Здесь прошлое не «было» — оно продолжает быть. Эпохи стоят рядом, накладываются, спорят, не исчезая, а постоянно мерцая в современности. В такой среде миф не противопоставлен повседневности, потому что принадлежит тому же измерению реальности. Ангел здесь — не фигура и не мотив, а возможность одновременности существования земного и небесного, исторического и вечного.

Прозрачность времени и пространства
Я всегда стремилась открыть в себе какую-то константу, обрести духовный стержень, можно назвать это Ангелом, можно осознанным вдохновением. Каждая работа для меня должна быть движением к этому центру. И там есть все — и свобода выражения, и детская искренность, и ясность мысли.

Возможно, именно поэтому в   картинах и батиках Анны Хейфец фигуры не отбрасывают тяжёлой тени и не замыкаются в жесткости ограничивающего контура. Пространство проходит сквозь них. Свет не освещает их извне, а живёт внутри формы. Миф не добавляется к быту — он проступает из него. Ангел остаётся почти незаметным лейтмотивом этой оптики: сначала как скульптурная защита взгляда, затем как неожиданное появление в пейзажах, и, наконец, как сама возможность видеть мир в его просвечивающей многослойности.

 В Цфате эффект просветления материальности видишь во всем вокруг себя — в дереве, в камне… Каждый человек здесь быстрее преображается чем в других местах.

Работа «Древо желаний» как раз о таком опыте художницы переживания «преображения» людей, молящихся у могил знаменитых цадиков-каббалистов. Есть в Цфате такое народное поверье, что просьбы, обращенные к праведникам вблизи их захоронений, будут скорее услышаны и исполнены. Особенно популярен женский ритуал молитв о деторождении под «Деревом Желаний», на ветвях которого можно увидеть сегодня целые гирлянды из женских головных платков, повязанных после молитвы. Анна Хейфец изображает Древо Желаний не как иллюстрацию к сцене тайной молитвы, а как место таинства соединения земных молитв и их небесных исполнений, приближаясь к которому человек сам уподобляется птице. Сквозь эту метафору «просвечивают» образы птицеголовых фигур знаменитой средневековой ашкеназской рукописи «Птичья Агада», в которой, следуя канону запрета на изображение человека «не создавай себе кумира», хитроумный еврейский художник XIV века рисовал иудеев с орлиными клювами. А художник XXI века увидел эти образы в новой реальности.

Над «Притчами» я работала с 1996 по 2002 год, начав в Цфате и продолжив в Иерусалиме. Темы работ расширились, появились образы Старого Иерусалима, пейзажи Мертвого моря, размышления над образами Пророка и Фауста. Через бытовые сюжеты и повседневные ситуации я хотела рассказать о своих духовных и мистических прозрениях, как бы увидеть обыденную жизнь духовным взглядом.

Цикл «Притчи» можно прочитывать как в танахической, так и в евангельской трактовке. С переездом в Иерусалим вся священная для иудаизма символика работ «цфатского периода» — дерево, гранат, этрог, яблоко, камень — объединилась в язык универсального символизма. Творческое сознание впитывало атмосферу межконфессиональную атмосферу священного города. Так по словам самой художницы, сюжет работы «Иерусалим. Старый город» можно прочесть как рождение нового света в Библейские времена, так и как рождественский сюжет. При этом в иерусалимских композициях по-прежнему сохранилась авторская надземная оптика взгляда «с птичьего полета», а в колорите -светоносность цвета.

В Иерусалиме мне важно было быть все время оставаться «на луче», улавливать поток символов и найти свой пластический язык выражения в передаче вневременного образа города. Удерживать внутреннюю концентрацию внимания на образе было трудно — быт накрывал. Как следствие — много незаконченных работ — постоянно открытый процесс поиска.

Так было с образом Пророка, который имел несколько вариантов в разных материалах и сложное композиционно-пластическое решение. Фигура Пророка по авторскому замыслу дуалистична — она существует на пересечении проявленного и непроявленного миров и потому представляет из себя две фигуры в одном силуэте: зрячего, обращенного лицом к внешнему миру, и с пустыми глазницами. Фигура изображена в спиральном вращении вокруг собственной оси — сосредоточена на внутреннем зрении — и одновременно с этим стремится в проявленный мир. Также возникает впечатление жеста сдирания маски с лица. В композиции есть отсылка к классическим сюжетам Распятия в живописи итальянского Возрождения, а также к мифологии древнего Египта в образе Птицы — существа 2 миров, наземного и подземного. Любопытно присутствие образа Хасида снизу и справа от Пророка — он несет крылья пророка «на склад», обрекая того на исполнение своей миссии.

Пророк без крыльев и крылатый Ангел в творческом сознании Анны Хейфец — два встречных потока духовности: восходящий к свету Абсолюту и нисходящий к сумраку Материи. Не случайно совпадают в обеих композициях совпадают их диагональные силуэты, как будто теряющие гравитационную связь с земной реальностью. Очевидно, что подобная семантическая сложность обоих образов предполагает их пластическое и психологическое развитие во времени и вариативность визуальных воплощений. Неудивительно, что художница многократно возвращалась к этим сюжетам, пытаясь найти тот идеальное пластическое решение образа «между светом и мраком». И техника батика оказалась в этом случае наиболее созвучна посреднической природе этих персонажей — также как трудно удержаться «на луче духа», художнику трудно удержать краску на поверхности прозрачной ткани.

Художник как призма…
Творчество —  процесс бесконечно развивающийся. И сюжетная недоказанность как и композиционная открытость работ Анны Хейфец  обогащает образ многообразием ассоциативных смыслов. В этом есть отражение внутренней динамики образного мышления художницы. Свойственные ее авторскому языку прозрачность рисунка, диффузные перетекания форм и цветовых пятен, пространственно текучая перспектива композиций более всего отражает состояние подвижного творческого мышления. И возникает ощущение, что батик, с его парадоксальным сочетанием импровизации и собранности в жесте, прозрачности и материальности в технологии — идеальный партнер такого автора.

Эта популярная декоративная техника росписи по шелку с использованием резервирующего рисунка воском, приобретает у Хейфец качества витражной живописи. А точное графическое чутье позволяет выстраивать непосредственно на ткани сложные монументальные композиции. Причем, кажущаяся легкость процесса обманчива — краска впитывается в ткань моментально и ошибки в подборе цветов или деталей рисунка могут быть непоправимы.

Техника батика не позволяет исправлений. Тему масляной живописи нельзя автоматически перенести на шелк — в батике она всегда звучит по-другому. Сначала каркасно решенные сюжеты в графике я напрямую переносила на ткань, но потом стала лучше чувствовать и находить что-то новое в технике и свойствах батика. Некоторые сюжеты есть и в масле, и в батике. Как например, «Гранаты». Для меня это важная тема распада 613 заповедей, по числу зерен в гранате. Поэтому и силуэт черепа виден над ними — напоминание о Голгофе.

Сознание художника подобно чувствительной призме. Белый свет повседневной реальности, проходя через него, перестаёт быть цельным и распадается в сложный спектр ассоциаций, мифологических отзвуков, противоречивых чувств.

Призма не создаёт свет — она выявляет его структуру. Так и искусство Хейфец не добавляет миру мистики или символа: оно обнаруживает скрытую многослойность пространственных и временных измерений, словно подносит картину мира к свету — чтобы увидеть нам напросвет её скрытые смыслы..
Прозрачный шёлк, пропитанный цветом, превращается у неё в мембрану, через которую изображение не предъявляется, а проступает — словно память, сон или древний миф, внезапно совпавший с настоящим моментом. В её композициях люди, ангелы, странники, бытовые сцены и фигуры из внеисторического пространства не сталкиваются и не иллюстрируют друг друга: они принадлежат одному времени — текучему, многослойному, существующему одновременно во всех своих состояниях.
В эпоху визуальной перегруженности искусство Анны Хейфец предлагает редкий опыт — не смотреть на изображение, а смотреть сквозь него: изображения не лежат на поверхности, а возникают внутри света — она не создаёт образы — она позволяет им проявиться.
Пространство батика Анны Хейфец «Фауст» напоминает кристалл той самой призмы сознания художника, стремящегося удержаться на Луче Духа, чтобы не погрузиться в сумрачность материального мира. Оно распадается на световые плоскости, сквозь которые просвечивает неустойчивое равновесие мира. Фауст здесь — не герой, а точка, в которой мир ещё не собран в целое. Это не «Фауст в мире», а «мир в состоянии Фауста».