Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Режиссер Григорий Кофман — о «Пяти вечерах», расколотом времени и вине перед историей. Беседовала Маша Хинич. Верхнее фото — из личного архива. Предоставлено Григорием Кофманом

Григорий Яковлевич Кофман родился в Ленинграде в 1959 году — в тот самый год, когда Александр Володин написал «Пять вечеров». Окончил Химико-технологический институт имени Ленсовета, затем Щукинское театральное училище. Основал в Петербурге «Парамон-театр»; с 1993 года живет преимущественно в Берлине, руководил Русским театром в Берлине, преподает в театральных академиях Берлина и Вены, поставил более 45 спектаклей по всей Европе. Первая его постановка в Израиле осуществляется совместно с тель-авивским театром «Лестница». В преддверии премьеры он рассказал о том, почему взялся за классическую советскую мелодраму — и почему она актуальна сегодня.

— Вы впервые ставите спектакль в Израиле. Но ведь вы приезжали к нам и раньше — с творческими вечерами?
— Я впервые ставлю полнометражный спектакль, но сам уже не раз выступал у вас в стране с камерными форматами, с моноспектаклями. Меня привлекало в израильской аудитории то, что она не прячется за маску театральной искушенности.

— Расскажите о театре «Лестница». Это ваш первый опыт работы с ним — как возникло ваше сотрудничество?
— Театр «Лестница» существует с 2008 года, появившись как результат союза актрисы Анны Гланц-Маргулис и режиссера Надежды Гринберг. Когда Аня предложила мне ставить «Пять вечеров», она сказала, что у нее давно зрело желание подступиться к этому тексту Володина. В нем есть умение слушать, искренность и надежда, которая выживает вопреки логике.

— Анна Гланц-Маргулис — не только инициатор проекта, но и исполнительница главной роли, Тамары. Это не осложняет режиссерскую работу?
— Осложняет — и делает живой. Актриса, которая одновременно является автором проекта, несет в себе двойную ответственность: перед собственным замыслом и перед текстом. Это создает особое внутреннее напряжение, обостряет действие. Тамара в пьесе — человек, который умеет ждать. Это очень трудно сыграть.

— Право на постановку дал сын Александра Володина, Владимир Лифшиц: после 2022 года он ограничил постановки в России, но для Израиля сделал исключение. Это что-то меняет в вашем ощущении спектакля?
— Владимир Лифшиц написал труппе: сейчас в России деятелям культуры работать нелегко, многие уехали — в места, где мало кто понимает по-русски и может оценить их творчество. В такое время постановка пьесы российского автора в Израиле — большое дело.

— И все-таки банальный, напрашивающийся вопрос: почему именно «Пять вечеров» — при всем богатстве драматургии Володина?
— Александр Моисеевич Володин блестящ в притчах. Там он абсолютно свободен. «Пять вечеров» — другое: нормальная, хорошая, по-своему средняя мелодрама с отличным языком и тонким психологическим слухом. Если ставить ее линейно — почти так, как сделал Михалков, с хорошими актерами и качественным крупным планом, — ничего особенного делать не нужно. Все расписано, ремарки даны, указан даже цвет скатерти на столе. Вот именно поэтому я и взялся. Если режиссеру нечего делать — зачем он здесь?

— И что вы решили делать?
— Ключевое понятие для меня — расколотое время. Не в смысле какой-то драматической катастрофы. Это время, которое казалось спокойным, почти благостным. 1959 год — начало периода усталого, выстраданного покоя. После войны, после всех перипетий, после выживания, после 1953 года, после XX съезда, после оттепели — и вот наконец: успокоимся. Именно в этом состоянии «наконец успокоимся» Володин и писал. Я родился в тот же год. Жил в этом условном покое — в бедности, но мирно, дружно. Учился в том же технологическом институте имени Ленсовета, в котором учились персонажи пьесы. Я знаю это время изнутри, из корней — и именно поэтому знаю, что оно было фейком.

— Фейк — сильное слово для целой эпохи.
— Симулякр, если угодно. Я был верующим в ту систему. Потом — первое крушение идеалов. Затем 1985 год, новые надежды — и они разрушились. Вслед — экономические реформы, освобождение рынка. А потом пришло совсем другое время, путинское, и в него веры не было с первого дня. Вопрос: что же мне с этим делать? Жить на осколках? Человек — центральная фигура мира. Если он в состоянии собрать в себе разные части своей истории, удержать их в единой рамке без самообмана — он остается цельным. Не становится заложником ни ностальгии, ни сантиментов. Мое расколотое, критическое, незаживающее отношение к той эпохе и есть ось этой постановки.

— Вы уходите от бытовой конкретики пьесы?
— Да. Хотя от Советского Союза не уйти — он вшит в каждую реплику. И вся моя страсть-нестрасть к нему войдет в спектакль. Но это не ненависть — это нечто более точное: критика самого себя. Я, как часть этого Советского Союза, повинен в том, что происходит сегодня — хотя был против ещё двадцать шесть лет назад. И что? Принимал участие в системе — значит, вина есть. Она растет оттого, что некоторые мои студенческие товарищи тогда уже занимали принципиальную позицию, а я — нет. Мне было 18 лет  и я относился к миру  восторженно и доверчиво. Но Чехов всегда прав: по капле выдавливать из себя раба — это не метафора, это технология выживания.

— Вернемся к пьесе. Мне кажется, в вашей работе есть стремление вытащить на свет то, что лежит под поверхностью текста Володина. Так ли это?
— Да. Вытащить из-за фейка — фейс, лицо.

— Из-за фейка вытащить лицо?  Что происходит с персонажами в вашем прочтении? Ими руководит страх? Чего они  боятся?
— Своего собственного лица. Своих желаний, своих мыслей. Сокрытие происходит и по сюжету пьесы — Володин мастер интриги. Ильин пришел, наврал — его приняли за другого. Не все сообщество, но его возлюбленная приняла, и ещё несколько человек поверили. В каком-то смысле это история Хлестакова, только совсем не комедия. В финале Катя говорит Тамаре: он врун. Он не просто врун — он подвел ее почти к краю безумия. Но означает ли это, что мы вправе его судить? Нет. Абсолютно нет. Это фигура, сотканная временем. Он лжет не потому, что подл, — а потому, что жизнь устроена так, что иначе нельзя. Это не психология отдельного человека. Это диагноз эпохи. И, заметьте, этот диагноз никуда не делся.

— Но все же: означает ли это, что мы имеем право судить Ильина? Он ведь абсолютно не манипулирует — он врет, защищаясь. Эта фигура, порожденная временем. Жизнь такова, что он вынужден врать.
Как при этаком видении пьесы вы обращаетесь с неизбежными сравнениями — Михалков, БДТ, многолетняя традиция прочтений этого текста Володина?
— Я не избегаю сравнений — я ими спекулирую. В спектакле есть намеренные цитаты. Зритель узнает что-то знакомое и на мгновение думает: я это уже слышал. Именно так. Только теперь дана дистанция — возможность посмотреть под другим углом на то, что считалось уже понятным. Это работает как отстранение — хотя я не очень люблю это слово: оно истерлось от злоупотреблений. Скажем иначе: это сознательная пауза в узнавании. Именно в этой паузе и живет мысль.

— Вы живете в Берлине с 1993 года. Как эмиграция влияет на режиссера, работающего с русской драматургией?
— Она дает то, чего невозможно купить или выучить: возможность видеть изнутри и снаружи одновременно. Русский театральный человек, оставшийся внутри, работает в условиях тотальной близости к материалу — и это одновременно его сила и его ловушка. Расстояние не синоним холодности. Напротив: именно дистанция позволяет любить без иллюзий. Я люблю этот язык, эту культуру, эту боль — но я не обязан делать вид, что не вижу, чем   питаются и что порождает русскоязычная культура. Эмиграция — не выход из истории — это другая точка зрения на нее, иногда более жестокая, иногда  более честная.

— Как изменился русскоязычный театр в эмиграции за последние десятилетия? Вы видите какие-то волны, развитие по спирали?
— Судить о волнах сложно. Я стал активно участвовать в эмигрантской театральной жизни, когда пошла сеть фестивалей русскоязычных театров — в Германии, Венгрии, Болгарии, Финляндии. Потом я сам организовывал фестиваль в Литве — к сожалению, с 2024 годом все надломилось, и это большая печаль. Литовское культурное мышление во многом основано на драматургии, литовская режиссура была примером для многих и в советское, и в постсоветское время.
Если говорить о качестве русскоязычного театра в эмиграции, то я считаю, что высокого профессионализма почти не было. Русскоязычный театр существует в условиях сравнительно бедного существования – им интересуется ограниченный круг зрителей, замкнутая аудитория – и театр неизбежно становится зеркалом этой замкнутости. Серьезной смычки с местной культурой не произошло, хотя в Германии принято играть русскую драматургию — впрочем, как и в Израиле. Меня интереснее разные культуры русскоязычности в нерусскоязычном пространстве. Например, есть прекрасный русский театр в Испании — и видно, что он испанский.
В израильских русскоязычных театрах я вижу рудименты очень хорошего, иногда прекрасного советского театра — и это не ругательство, это констатация. В немецких и финских труппах я видел больше экспериментов — часто непоследовательных, но живых. Я влюблен в «Арт-Мастер» театр Киры Миютенко в финском Йювяскюля. Там есть та органика движения к неизвестному, которая отличает театр как искусство от театра как индустрии утешения.

— Возникла ли в эмиграции новая русскоязычная драматургия — та, что ставится, а не только читается?
— Да, и это лучшее, что происходит сегодня в русскоязычном театральном пространстве. Иван Вырыпаев, Ася Волошина, «Любимовка» в изгнании – все это существует и вызывает интерес. Это живая мысль, которая дышит иначе, потому что она не задушена. Внутри России сейчас почти ничего нет: девяносто процентов постановок — это либо классика как убежище, либо осторожный нейтральный быт.  Драматургия в диаспоре — гораздо шире. Хотя признаюсь: жанр читок, литературный театр — не мое. Когда человек уткнулся в текст, две трети энергии театра пропадают. Жест, пауза, тело в пространстве — это не украшение слова, это его смысл. Без этого остается литература, которая может быть превосходной — но это другой разговор.

— Вы сказали: «в России сейчас ничего нет». Это рифмуется с атмосферой «Пяти вечеров» — вроде все есть, и ничего нет одновременно.
— Вы попали в точку. Именно это я и пытаюсь вскрыть в тексте Володина. Вот все присутствует: квартира, быт, люди, слова, даже нежность — и при этом фундаментальная пустота. Время, которое притворяется наполненным. Жизнь, которая притворяется живой. Это не трагедия в греческом смысле — там хотя бы был катарсис. Это нечто более тихое и более страшное: анестезия существования. И вот этот же механизм я наблюдаю сегодня — в другом десятилетии, в другой географии, с другими декорациями. Именно поэтому «Пять вечеров» нужно воспринимать здесь, сейчас, в  театре не как музейный артефакт, а как диагноз.

****

Театр «Лестница» представляет: «Пять вечеров» по пьесе Александра Володина
Главные роли исполняют Андрей Кашкер и Анна Гланц-Маргулис. В спектакле также участвуют Дана Кучеровская, Михаил Лернер, Александра Макарская и Илья Иванус.
Художник спектакля — Михаил Карягин. Световое решение — Михаил Чернявский и Инна Малкина. Музыкальное оформление — Григорий Кофман и Михаил Суд.
Автор проекта — Анна Гланц, художественный руководитель театра «Лестница».
Спектакль будет сыгран 5 и 7 мая 2026 года в 19:30 на сцене театра Нико Нитая (Тель-Гиборим, 5, Тель-Авив, первый этаж) в камерном пространстве, где между зрителем и актером практически нет дистанции.

Заказ билетов по телефону 054-633-6334 или онлайн:  nikonitai.smarticket.co.il/חמישה_ערבים._ערב-ערב 

Театр «Лестница» | facebook.com/profile.php?id=61584656456588