Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

#точказренияП
Диваны…
У П. были свои диваны в разных городах мира.

В городе за океаном диван был посещаем последние тридцать лет и три года обычно зимой, в ноябре-декабре, когда чернота за окном опускалась подобно занавесу в театре – резко, мгновенно, часа в четыре пополудни. С дивана, из любимого положения лёжа, хорошо были видны тёмные окна, за ними густой асфальт широкой авеню, над которой зависли постоянные туман, шум, гул и смог, раздираемые на крупные пиксели скрипуче-пронзительными сиренами полиции и амбулансов. Отражающиеся в мокром из-за ноябрьских дождей полотне дороги жёлтые и красные огни преломлялись в окнах, точно следуя интерпретации опытов Декарта.
Привычный шум и красно-жёлтые лучи, пронзающие пересыщенную влагой атмосферу, создавали в хорошо натопленной комнате невероятный уют. П. поворачивалась на бок, втискиваясь между стеной и щелью, соединяющей и тут же разъединяющий две разно-высокие части дивана и проваливалась вместе с отражением огней в сладкие грёзы полудрёмы в жарко натопленной комнате.

На другой стороне планеты, на другой части суши, в городе, где П. часто оказывалась в силу высших обстоятельств, любимый диван стоял на сорок третьем (столь высоком также в силу обстоятельств) этаже у панорамного окна, вид из которого расплескивался над туманом. На сорок третьем этаже светило солнце и можно было только представить загороженную облаками площадь внизу и напротив, с нелепой башней, напоминающую разлапистую, только что из леса, новогоднюю ель с флигелями, пристроенными послушным городским властям, равнодушных к форме гармонии архитекторами. Вкруг флигелей водили хороводы велосипедные марафонцы и демонстранты в бело-красных шапочках и в бело-красных шарфах и с бело-красными же цветами, прикрепленными к нелепым тонким палкам.
Потоки марафонцев и бело-красных фигур извивались в потоках дождя и растворялись в них, подобно растворимому кофе в чашке тонкого бело-красного фарфора.
Диван на сорок третьем этаже был широкий, удобный, мягкий и обволакивающий.
Убедившись в константе густоты и плотности тумана, пододвинувшись к надёжному, старой формации подоконнику со старой батареей под ним, согревшись, П. погружалась в сладкие грёзы полудремы в жарко натопленной комнате в одной из европейских столиц. Журчащий разговор двух подруг-тёзок ей не мешал, нет, вовсе нет…

Угловой диван в другой столице деловой Европы также было постоянным местом сладких грёз. П. привычно скидывала на натертый паркет вышитые блеклыми желтыми нарциссами декоративные подушки, раскладывала диван в милом сердцем эркере и, разместившись по диагонали в своем мягком закутке, отдавалась сладким грезам полудремы в жарко натопленной комнате под звуки колоколов и орущих за окном зелёных попугаев, занявших сорочьи гнезда на старой березе, облетевшей к зиме. По вселенной разлетался запах вафель из пекарни за оврагом… В городе постоянно шёл дождь – всегда, везде, в любое время года и суток. За переплетами окон сквозь морось светлели причудливые белые и розовые особняки. Жители деловой европейской столицы никогда и никуда не торопились, они не боялись опоздать, они никогда не догоняли трамваи, деликатно звякающие на перекрёстках, они никогда не переходили улицу на красный свет, не бросали окурки у бровки выметенных до блеска тротуаров. Они никогда не раскрывали зонтики, даже если дождь переходил в ливень. Раскрытый зонтик означал, что под ним идет турист, а турист – это слабак, не знающий правил этикета. Сами же жители другой столицы деловой Европы вертелись вокруг рождественских вертепов, лотков со сладостями, селедками, сардельками, устрицами, картошкой фри и приторными несъедобными вафлями из другой – не заовражьей – пекарни. П. выпила кофе в здании 16-го века, полированный темный интерьер которого ничем не напоминал о веке 21-м, не преминула сходить в оперу, подивившись выдумке постановщика в условиях ограниченного бюджета и вернулась к своему дивану в доме под попугаями. Батареи были включены…

В городе, воплощении элегантности и комфорта, недаром его так любили большевики, – в городе возле озера, между двух горных хребтов альпийской Европы, у П. также был свой диван.
И диван этот был именно тем, чем и должен был быть в таком месте: дизайнерско-модно-традиционно-эргономическом воплощением элегантности и уюта, продолжением окружения. Оливковый оттенок обивки, батарея за деревянной решёткой (решетка также была воплощением элегантности) у подоконника, на котором стояла ваза с тюльпанами, сошедшая с картин немецких экспрессионистов – всё было выдержано в недосягаемом, театральном, эталонном изяществе стиля. Тюльпаны отражались в окне, а с другой стороны в окне отражалось зимнее припорошенное снегом дерево. Попугаи сюда еще не долетели, и потому на дереве тяжко осела ворона. Ворона, впрочем, тоже была элегантна.
С одной стороны дивана был камин с мраморной полкой. С другой – столик все той же изысканной утончённости, недостижимой настолько, что П. даже опасалась класть на него на ночь свое бриллиантовое кольцо, если бы таковое у нее было. Лёжа на этом диване хорошо было читать Роберта Музиля, хотя его книги не обещали сладких грез в этой жарко натопленной комнате.
Чтобы немного поставить саму себя на место, ночами П. прокрадывалась к холодильнику, заботливо заполненному хозяйкой квартиры, хорошо знавшей предпочтения П. в еде и в книгах. В его – холодильника – мягком полумраке П. находила фондю раклет, рёшти и даже цюрхер гезшнетцельте. На свет и звук выходила хозяйка, вынимались бокалы, в Gutedel из кантона Вале просвечивала красивая жизнь. Полудрема манила…

В этом городе П. бывала так часто, что у неё была уже своя кровать, кожаный с заклёпками темно-коричневый подголовник которой врезался в скалу. На скале стоял мужской монастырь, и если поздним вечером, перед тем как погрузиться в сладкие грезы полудремы в жарко натопленной комнате, прижаться ухом к каменной стенке, то можно было услышать молитвенное песнопение откуда-то сверху, если не из рая, то близко к нему, да и сам этот город был раем, сакральным убежищем нереального покоя  – с точки зрения П., разумеется.
По утрам П. отвлекали от подслушивания молитв ор петухов и лай крошечной собачки со звучным именем, любимицы всего дома, обитатели которого, к моменту выхода П. из грез, уже успевали переделать массу дел, сварить варенье из айвы из собственного сада, выпустить гулять уток и скосить траву, но то бывало летом, а зимой можно было прясть пряжу, вышивать и вспоминать. Ничего этого ни П., ни обитатели дома у скалы под мужским монастырем не делали, а собирались на кухне, сибаритствовали, спорили, смеялись, ругались, веселились. Им было хорошо вместе – всегда.