Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Заглавная иллюстрация: Лена Зайдель. Искусство слияния, 2006, сухая пастель и промышленная золотая краска на бумаге.

Текст — © Идит Амихай, директор Дома израильского искусства — «Бейт ле-Оманут Исраэлит» — בית לאמנות ישראלית
Перевод — Нелли Шульман
Статья первоначально опубликована в издании  erev-rav 24 августа 2026 года — https://www.erev-rav.com/archives/62627

«В Израиле к творчеству репатриантов, приехавших “оттуда”, относились с подозрением, хотя многие из них заплатили высокую цену за своё еврейство и верность принципам. Другие были вынуждены оставить свои произведения, поскольку власти СССР считали их государственной собственностью. Некоторые предпочли уничтожить свои работы, лишь бы не отдавать их в руки ненавистного режима. В Израиле же, какими бы они ни были талантливыми бунтарями, им было суждено влачить существование на обочине».
Идит Амихай из Дома израильского искусства рассказывает о препятствиях, с которыми столкнулись художники-репатрианты из СССР на пути интеграции в израильскую художественную среду, и об увлекательном учебном курсе, посвящённом более глубокому изучению этой темы.

В 1970-е и 1990-е годы в Израиль прибыли две крупные волны иммиграции из тогдашнего Советского Союза. Первая стала результатом общественной борьбы за освобождение «отказников» и узников Сиона, а вторая — следствием открытия Советским Союзом своих границ. Многие евреи решили приехать в Израиль, а руководство страны поощряло эту иммиграцию в рамках политики, направленной на увеличение численности еврейского населения ради достижения «демографического равновесия» с арабским населением. Обе волны принесли с собой около миллиона человек, среди которых оказалось несколько сотен художников.
Их встреча с местной творческой средой оказалась непростой. За кулисами столкновения между новоприбывшими художниками и израильскими деятелями искусства действовало множество политических сил. Советский художественный мир подчинялся предписаниям коммунистического режима, подавляющего свободу творчества и великую русскую художественную традицию, сохранившиеся произведения которой были представлены в Эрмитаже и крупнейших музеях Москвы и Киева.

В условиях этого подавления художники, пользовавшиеся поддержкой властей, писали картины в стиле социалистического реализма. Некоторые из них пошли таким путем из-за горячей веры в коммунистическую идею, однако большинство использовало этот стиль ради выживания. Подобные картины приносили им признание, участие в выставках, культурный и материальный статус, жильё и другие привилегии от властей. В своих работах они изображали Ленина и колхозы, расточали живописные похвалы коммунистическому режиму и тем самым «возвращали государству вложенные средства» за полученное ими бесплатное высшее образование.
В Израиле, как и в других западных странах, к ангажированному искусству относились с презрением, а на творчество художников-репатриантов, приехавших «оттуда», смотрели с подозрением. Многие из них заплатили высокую цену за своё еврейство и верность принципам, поскольку советские власти отказывались приобретать их произведения. Другим пришлось оставить свои работы, так как власти СССР считали их государственной собственностью. Некоторые предпочли уничтожить свои произведения, лишь бы не отдавать их в руки ненавистного режима.

В Израиле же, какими бы талантливыми бунтарями они ни были, им было суждено оставаться на обочине и зарабатывать на жизнь другими занятиями. Помимо языкового барьера, они испытывали отчуждение и дезориентацию и в художественном отношении, поскольку на местной сцене господствовало концептуальное и абстрактное искусство.
«В СССР они восставали против принуждения со стороны официальных учреждений, а приехав в Израиль и столкнувшись с художественной свободой, они понятия не имели, как с ней совладать. В России их официально признавали художниками; они были авангардом, противостояли господствующей художественной линии, олицетворяли свободу. Пока они жили в России, на Западе их воспринимали как знаменосцев передового искусства. Теперь они здесь — и они уже не авангард и не знамя; они оказались в беде. Они ни здесь, ни там. Они — культура, а мы — халтура» — так писал доктор Гидеон Офрат в мае 1982 года в местной газете «Коль Иерушалаим» о выставке Саши Окуня в галерее «Дебель» в Эйн-Кареме.
«Они привезли с собой профессиональный багаж, — объяснял доктор Офрат в той же статье, — который у нас воспринимается как нечто чуждое и отчуждённое. Некоторые из них — символисты и метафизики, а в этой стране и это настоящая беда. Сравните магический символизм Гробмана с “грязными” фанерными листами выпускников художественной школы “Мидраша”. Безнадёжно. Если хотите знать, то их судьба была предрешена ещё до того, как они приехали в Израиль».

Потеряться
«Когда дерево, выросшее в тени, переносят на солнце, оно теряется. Оно заболевает. А человек — не дерево, он устроен несколько тоньше», — сказал художник Лев Сиркин в фильме Иегуды Каве, показанном в 1986 году в программе «Мабат шени» и посвящённом художнику Ефиму Ладыженскому.
Сиркин признался, что испугался, узнав о намерении своего друга покинуть Москву и репатриироваться в Израиль. Он считал, что такой шаг равносилен самоубийству, в том числе и потому, что Ладыженский был уже немолодым художником, глубоко укоренённым в культурной среде московских мастеров.
Сиркин, художник-мозаичист, переехал в Израиль в 1972 году, когда ему было 43 года. Он владел ивритом и, несмотря на трудности, с которыми сам столкнулся, сумел стать частью израильского общества.
Ладыженский, напротив, так и не смог выучить язык и страдал от депрессии. Несмотря на то что в Израиле он получил художественное признание и пользовался большим уважением, в апреле 1982 года, через три года после репатриации, он покончил с собой в то самое утро, когда в Художественном музее Эйн-Харода должна была открыться его выставка.
«Он говорил только по-русски, а я только на иврите, — так Офрат описывает свою встречу с Ладыженским. — Он стоял в углу маленькой голой комнаты и, колеблясь между горькой угрюмостью и иронией, согласился показать мне несколько своих картин. Я чувствовал себя неловко. Я оказался в символической ситуации непонимания и отсутствия связи. Враждебное окружение. […] Ладыженский продолжал съёживаться в своей отчуждающей комнате в районе Рамот. Одинокий пожилой человек в унылой социальной квартирке. Много картин маслом — и мало признания. […] Израильский мир искусства находится в огромном долгу перед этими художниками, которые на протяжении многих десятилетий страдали от расистского исключения из творческой жизни, художественной дискриминации и коллективного игнорирования».
Об отношении израильского истеблишмента к советским художникам Офрат писал: «Статистические данные показывали “пугающие” цифры художников, репатриировавшихся в Израиль. Их были сотни, что почти достаточно для представительства в Кнессете. Наши ведомства готовились здесь к их приёму, как готовятся к отражению вторжения».

Это «вторжение», по его словам, было остановлено равнодушием, художественными гетто, разовыми бюджетными ассигнованиями, профессиональной переподготовкой и ожиданием, что чужаки со временем растворятся в «плавильном котле» израильской культуры. Некоторым из молодых художников удалось занять место на местной сцене, но художники старшего поколения — те, в ком муки эмиграции произвели опустошение, — постепенно канули в забвение.

История Саши Окуня представляет собой иной пример запутанного и сложного пути художника-репатрианта. Окунь приехал в Израиль в 1979 году. В октябре 2025 года в галерее Дины Реканати в Герцлии была представлена его монументальная работа «Шаарей-Цедек», куратором которой выступил Хагай Сегев. В сентябре 2024 года это произведение было показано на масштабной выставке в музее «Альбертина» в Клостернойбурге, Австрия.
«Саша — король Иерусалима» — так куратор Ронит Сорек назвала свою лекцию об Окуне, который ушёл из жизни в ноябре 2025 года, вскоре после того, как его произведения были представлены в Тель-Авивском музее и Музее Петах-Тиквы. Окунь получил полное признание буквально в последние минуты своей жизни и оставил после себя богатое, но до сих пор не исследованное художественное наследие.
Потребовалось 50 лет, чтобы признать величие художника, который всё это время жил среди нас. Окунь — не единственный, кого опоздало принять израильское художественное сообщество. Многие художники и художницы прибыли в Израиль из СССР в ходе волн иммиграции 1970-х и 1990-х годов, но лишь немногим удалось проложить себе путь в сердце художественного канона и добиться того, чтобы их работы были представлены в главных залах музеев. Многим другим пришлось довольствоваться лишь крохами внимания.

 

Не только русские
Объединять под одним общим определением художников, приехавших в разные периоды и из различных регионов Советского Союза, — значит поступать с ними несправедливо. Некоторые из них никогда не считали себя русскими. Они выросли в странах, насильственно присоединённых к СССР, и отмежевались от него, освободившись от его оков. Однако, несмотря на то, что советский режим заставлял их подчиняться гегемонии русской культуры, в Израиле они обнаружили, что здесь Советский Союз воспринимают как пёструю смесь русских.

Марина Айнбиндер, например, приехала не из России, а из Латвии. Шмуэль Акерман и Зоя Черкасская — из Украины. Меир Пичхадзе — из Грузии. По мнению исследовательницы доктора Ханы Фройнд-Черток, отчуждённость Пичхадзе от израильской художественной сцены стала источником его силы как художника и одним из основных принципов его уникального художественного языка, благодаря которому он превратился в значимую фигуру местного художественного сообщества.

Художника Сашу Тамарина ощущение чужеродности сопровождало и во время его фотографических путешествий по миру, когда он исследовал принадлежность и интеграцию в различных общинах. Леонид Балаклав вырос в Молдове, а его художественный стиль черпал вдохновение в русской портретной традиции XIX века. После того как он обратился к религии, его личный путь нашёл отражение в многочисленных автопортретах, которые он пишет с почти навязчивой настойчивостью.

Михаил Гробман принадлежал к подпольной группе художников в советской Москве, сформировавшейся под двойным влиянием западного искусства и русского авангарда. Гробман был единственным участником этой группы, сосредоточившимся на еврейской художественной идентичности, в то время, когда её приходилось скрывать. Приехав в Израиль в 1971 году, он обнаружил, что наиболее передовые израильские художники погружены в минимализм и концептуальное искусство и не проявляют интереса к еврейской теме. Сегодня вновь пробуждается интерес к группе Гробмана «Левиафан», и вскоре в Музее Израиля состоится посвящённая ей крупная выставка, куратором которой выступает доктор Галия Бар-Ор.

Ян Раухвергер, репатриировавшийся в 1972 году в возрасте 30 лет, считается полноценно израильским художником. Он воспитал целое поколение учеников и провёл десятки персональных выставок в ведущих галереях и музеях.

По мнению исследовательницы доктора Тали Тамир, углублённое изучение его творчества позволяет увидеть в нём традицию русской живописи, которую он привёз с собой, наряду с влиянием французского модернизма. Раухвергер дистанцировался от постконцептуальной живописи, характерной для израильского искусства 1970-х и 1980-х годов.

Значительный перелом в отношении к художникам из Советского Союза произошёл благодаря группе «Новый Барбизон», созданной около 15 лет назад пятью художницами: Ольгой Кундиной, Зоей Черкасской, Анной Лукашевской, Натальей Зурабовой и Асей Лукиной. Все они получили образование в художественных академиях Советского Союза, однако их творчество отражает и переосмысливает израильскую действительность.

Их пристальный взгляд на жизнь в Израиле и создание нового гибридного художественного языка способствовали возрождению и дальнейшему развитию фигуративного искусства в стране. Многие художники, в том числе не получившие образования в Советском Союзе, также воспользовались расцветом фигуративной живописи и стали частью этого процесса.

Курс, который откроется в октябре 2026 года в Доме израильского искусства, предлагает по-новому взглянуть на вклад этих художников в израильское искусство, рассматривая каждого художника и каждую художницу как отдельную творческую индивидуальность с собственным, многогранным и богатым художественным голосом. Профессор Илья Родов, профессор Лола Кантор-Казовская, доктор Дорон Лурия, доктор Тали Тамир, доктор Гидеон Офрат и другие исследователи попытаются составить карту художественной сцены Израиля с точки зрения художников, приехавших из бывшего СССР.

Курс под названием «Я на Востоке, а сердце моё на Западе: художники волн репатриации из бывшего Советского Союза» рассказывает об «индивидуальностях, перешедших из света в тень» — как Сиркин описывает их в фильме о Ладыженском. Также в рамках курса будет показан фильм режиссёра Дани Сиркина, сына Льва Сиркина, посвящённый его отцу.

Этот фильм будет представлен наряду с лекциями и экскурсиями, рассказывающими о еврейских художниках, которые искали дом, но были приняты в нём лишь как гости. Мы попытаемся осмыслить нашу неспособность принять тех, кто отличается от нас, — неспособность, которая проявлялась в мире искусства и по отношению к другим художникам и художественным течениям. Мы зададимся вопросом, что произошло с художниками различных волн репатриации при их столкновении с местной культурой — и удалось ли нам наконец открыть железные ворота.

Все иллюстрации предоставлены Домом израильского искусства