Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Впечатления — Маша Хинич. Все иллюстрации  предоставлены пресс-отделом Хайфских музеев. Верхнее фото — Kawase Hasui (1883–1957), Sakurada Gate at the Imperial Palace, Tokyo, woodblock color print, 1928, Tikotin Museum collection.

В Музее японского искусства имени Феликса Тикотина в Хайфе открылась новая выставка «Во славу теней | Тишина во время света» — куратор Шоши Чехановер, при поддержке Toyota Israel. По сути, это путешествие по Японии за последние примерно полтора века: от страны, закрытой для внешнего мира почти 200 лет, — через насильственное «открытие» Японии Западу в 1850-х годах и стремительную Реставрацию Мэйдзи, когда с Запада в страну хлынули технологии, идеи и электрический свет, — к сегодняшнему дню. И на всём протяжении этого пути в центре внимания остаётся то, как менялось отношение Японии к Западу: от почти двухвекового отгораживания — к масштабному, двустороннему заимствованию, а затем — к вопросу, который через полвека задаст себе японская культура: что мы теряем, так стремительно перенимая чужое.

Эта смена взглядов прослеживается на выставке сразу в трёх видах искусства — литературе, кино и живописи (точнее, гравюре) — от полного отгораживания к заимствованию, а затем к попытке осмыслить, что было утрачено.
В литературе эту роль выполняет  эссе Дзюнъитиро Танидзаки, ставшее отправной точкой выставки. «Похвала тени» написано в 1933 году, уже после полувека вестернизации, — и это не отказ от западного, а скорее рефлексия по прошлому: писатель, гуляющий по освещённому Токио, констатирует, что свет здесь ярче,  чем в Париже, и в этом же тексте оплакивает уходящую полутьму японского дома. Это взгляд человека, уже полностью живущего в новой, освещённой Японии, но пытающегося зафиксировать словами то, что она потеряла.

В кино эта же двойственность воплощена в фигуре Нобуро Офудзи. Его стиль сформировала французская анимация,  которая произвела на него огромное впечатление, — но, начав снимать собственные фильмы, он выбирает не европейскую технику, а покадровую анимацию из бумажных вырезок, используя чиёгами — традиционную японскую декоративную бумагу. В его фильмах западный кинематографический язык накладывается на японский материал: фактуру бумаги, линии, прозрачность и тень, — рождая нечто, не сводимое ни к чистой традиции, ни к простому подражанию Западу.

В живописи и гравюре это движение прослеживается через переход от укиё-э к син-ханга — «новой гравюре». Если работы Хиросигэ и Хокусая, представленные на выставке, принадлежат ещё дозападной, плоской, почти лишённой перспективы эстетике, то мастера син-ханга, работавшие уже после открытия Японии, сознательно соединяют традиционную деревянную гравюру с более западной эстетикой — стремлением к оптической глубине и желанием представить эти работы широкой, в том числе западной, публике. А между ними — переходная фигура Кобаяси Киётики, который в 1870-е годы одним из первых использует  свойственные европейской живописи приёмы, как центральную тему японской гравюры, но сохраняет при этом традиционную чуткость к смене времён года и атмосферы.

Десятилетия, последовавшие за открытием страны Западу в эпоху Мэйдзи (1868–1912), принесли с собой ускоренную индустриализацию, электрическое освещение, новую архитектуру и технологии — и за короткое время изменился не только облик японских улиц и домов. Полумрак деревянных построек, рассеянный свет бумажных фонарей, пространства, изначально созданные для тени, — всё это постепенно уходило, уступая место ясности, почти лишённой тайны.

Эссе Дзюнъитиро Танидзаки «Похвала тени» — не столько ностальгическая элегия, сколько попытка воспеть исчезающий взгляд на мир: полумрак деревянных домов, глубокие соломенные крыши, отбрасывающие тень на всё вокруг, тёмное дерево японского туалета в противоположность ослепительно белому и сияющему европейскому. Как замечает сам писатель, «европейцы стремятся уничтожить всякий след засаленности, подвергая предметы жёсткой чистке. Мы же, наоборот, стремимся бережно сохранить её, возвести её в некий эстетический принцип». Выставка не иллюстрирует книгу дословно — среди работ нет прямых пересказов её сюжетов, — но пытается передать дух и идеи, о которых писал Танидзаки.

По словам Шоши Чехановер, «выставка разворачивается в трёх основных пространствах и объединяет несколько тем: рождение тени, глубину и перспективу в японском искусстве после открытия Японии Западу; мир исчезающего волшебства, такого как японский театр,  как театр теней; но  также и современное искусство, исследующее тонкие отношения и переходы между темнотой и светом. В эпоху, когда мы переполнены информацией, образами и непрерывными раздражителями, я приглашаю посетителей замедлиться на мгновение, задержаться в промежуточных зонах между видимым и скрытым, заново открыть красоту вещей, проявляющихся с изменением света и течением времени».

От Эдо к современному Токио
Первый зал выставки посвящён рождению современного взгляда — тому, как открытие Японии Западу изменило язык гравюры. Здесь представлены работы Утагавы Хиросигэ, одного из величайших мастеров укиё-э, который в XIX веке по-новому увидел японский пейзаж: необычные ракурсы, чуткость к смене времён года, поэтичное изображение повседневной жизни. В его гравюрах река, мост, дорога становятся нпространством движения и созерцания, а человек —  звеном в круговороте природы. Работы Хиросигэ впоследствии повлияли на европейских импрессионистов и постимпрессионистов, включая Клода Моне и Винсента Ван Гога.

Во второй половине XIX и в начале XX века японская гравюра переживает глубокие перемены: вместе с открытием страны приходят газовое и электрическое освещение, западные представления о перспективе и реализме, фотография. Мастера гравюры стремятся одновременно сохранить традицию укиё-э и создать новый визуальный язык современной Японии. Это движение получило название син-ханга — «новая гравюра» (син — «новое», ханга — «гравюра, оттиск»): оно пытается соединить традиционную японскую деревянную гравюру с  западной эстетикой, продиктованной желанием показать эти работы широкой публике. На выставке это направление представлено, среди прочего, работами Кавасэ Хасуя, одного из ведущих мастеров син-ханга, с характерным для него сдержанным, тихим синим светом и вниманием к настроению момента.

Другой полюс этого перехода — Кобаяси Киётика, работавший в эпоху Мэйдзи и, по-видимому, первым сделавший сам свет центральной темой своего творчества. Его серия «Косэн-га» («Картины солнечных лучей»), созданная в 1870-е годы, испытала влияние европейской живописи и западного реализма, но сохранила присущую японскому искусству чуткость к смене атмосферы и времён года. В работе «Лавки и магазины в Асакусе ночью» городская улица предстаёт сценой культурного перехода: искусственные фонари проступают из темноты, отражения света создают новую глубину, и ночь перестаёт быть просто временем темноты — она становится местом рождения современного японского взгляда.

Куратор отдельно останавливается на теме национализма, который в этот же период приходит в Японию вместе с западными технологиями и идеями: символы, которых прежде не существовало — например, национальный флаг, — приходится осваивать заново, а в конечном счёте это движение приведёт страну ко Второй мировой войне.

Анимация из бумаги и сто историй о призраках
Особое место в экспозиции занимают два фильма Нобуро Офудзи — «Золотой цветок» (1929) и анимационная версия японского гимна «Кимигаё» (1931). Офудзи работал на стыке древней визуальной традиции и рождения современного кинематографа: под влиянием французской анимации, с которой он познакомился лично, он тем не менее создаёт собственный, медленный и ритуальный киноязык, используя покадровую анимацию из бумажных вырезок — чиёгами, японской декоративной печатной бумаги с традиционными узорами. Вместо того чтобы скрывать материал, из которого сделано изображение, Офудзи подчёркивает его: фактуру бумаги, линии вырезания, прозрачность и тень. Свет лишь частично проникает сквозь её слои, и всё изображение словно парит между появлением и исчезновением.

Тема исчезающего волшебства продолжается в разделе, посвящённом миру духов и демонов. Около 1830 года Хокусай создал серию гравюр, основанную на японском фольклоре; хотя по замыслу она должна была включать сто листов, в действительности их вышло только пять. Среди них — «Дом разбитых тарелок», легенда о служанке Окику, которая после смерти возвращается в облике призрака и каждую ночь пересчитывает недостающие тарелки, и «Призрак Кохады Кохэйдзи» — об актёре, убитом любовником его жены и вернувшемся, чтобы отомстить. Хокусай изображает не сами мгновения ужаса, а то, как их отголоски продолжают жить: призрак возникает как бледная вспышка на грани присутствия и отсутствия. Серия связана с игрой «хякумоногатари кайданкай» — старинным испытанием смелости, популярным в эпоху Эдо: участники сидели в комнате, освещённой сотней свечей, и по очереди рассказывали истории о привидениях, гася после каждой одну свечу — по мере того как комната погружалась в темноту, считалось, что вера в сверхъестественное усиливается.
В Японии и сегодня жива вера в то, что деревья, реки, вода и даже старые предметы обладают душой; существ, населяющих этот одушевлённый мир, называют ёкаями — они бывают безобидны, а бывают пугающи. Мир, полный такой жизни, теряется, как только его до конца «пробуждают» светом.

Ещё одна линия этого зала связана с театром «но» — театральной традицией, существующей в Японии с XIV века и тесно связанной с религиозным ритуалом. Актёр в театре «но» носит маску на протяжении всего спектакля, и лицо, которое видит зритель, создаётся не мимикой, а освещением: приглушённый, подобный свечному, свет и малейшее движение головы полностью меняют выражение маски. На выставке представлена коллекция масок театра «но» а также нэцкэ из коллекции музея.

Современное искусство между тьмой и светом
Третий раздел выставки посвящён современному израильскому и японскому искусству и предлагает уже не исторический, а личный взгляд на тему света, тени и времени. Среди представленных здесь художников — Мирьям Кабесса, работающая не кистью, а собственным телом: она рисует руками и использует нетрадиционные инструменты, физически вовлекаясь в процесс создания работы, в которой тьма и фигуры соединяются со звуком.
Скульптор Цадок Бен-Давид показывает серию цветов, которую сам называет «ночными цветами»: для каждого цветка он создаёт собственную тень, и оказывается, что тень способна как бы удвоиться — сами цветы становятся своей собственной тенью, а тень, которую они отбрасывают, придаёт хрупким, тонким формам неожиданный вес и объём.
Художница Шули Борнштейн Вольф, израильтянка, учившаяся в Японии, работает в японской технике многослойной печати; её узнаваемый стиль строится на множестве слоёв темноты, которые проявляются на фотографиях лишь постепенно, через восприятие.
Фотографии Ноа Яффе исследуют то, что можно назвать израильской версией отношений света и тени — в отличие от японской традиции, в основе которой лежит палящее солнце и жёсткие, резкие контрасты, характерные для местного пейзажа. Отдельная её работа, «Ритм», — инсталляция, буквально встроенная в стену музея.
Видео-художница Майя Смира представляет работу «Семь минут в Наканодзё», созданную для одноимённой биеннале в Японии. Поездку туда ей пришлось совершить в виртуальном формате из-за пандемии коронавируса: ее знакомый в Японии  сфотографировал для неё определенные пейзажи, а сама тем временем спроецировала эти изображения уже в своей студии в Израиле, наложив на них собственную тень и движение рук. Получилась работа о слиянии с местом на расстоянии — где тень художницы становится единственным её физическим присутствием в Японии.

Тимна Цфати показывает бумагу собственного изготовления — из листьев кустарника кодзо, который она выращивает сама, следуя традиционной японской технике изготовления бумаги; готовые листы становятся основой для тонких, почти графических инсталляций. Рядом — совместная работа Тимны и её брата Охада Цфати, световой объект, тесно связанный с идеей освещения.

Отдельный документальный фильм на выставке посвящён обжигу керамики художника Меира Моавена в печи анагама — многометровой пещерной печи, которую топят исключительно дровами в течение пяти дней подряд, поддерживая температуру около 1300 градусов; глазурь при этом не наносится заранее, а образуется естественным образом, в зависимости от положения сосуда внутри печи. Цвет готовой посуды — белый, коричневый или зелёный — определяется этим процессом, полным непредсказуемости: мастер не знает заранее, что получится в итоге, пока не откроет печь.

Понятия японской эстетики
Выставка выстроена вокруг нескольких ключевых понятий японской эстетики.
Югэн — одно из самых глубоких и трудноуловимых среди них — обозначает скрытую глубину, которую невозможно выразить до конца, ощущение тайны, присутствующей лишь в намёке: этот опыт строится не на полном раскрытии, а на возможности почувствовать существование чего-то за пределами видимого.
Моно-но аварэ — чувствительность к мимолётности всего сущего, красота, неразрывно связанная с осознанием того, что ей суждено исчезнуть: цветение сакуры, патина времени на старом дереве, выцветание бумаги — не изъяны, а условия красоты.
Ваби-саби объединяет тихую, непритязательную простоту (ваби) и красоту следов времени, износа и старения (саби): вместо того чтобы скрывать трещину, эта эстетика предлагает признавать её красоту — не совершенство, а уязвимость.

*****

На протяжении работы выставки, особенно в летние месяцы, в музее проходят мероприятия для всей семьи: интерактивные экскурсии, творческие мастер-классы, летние лагеря, День Японии и другие события. В экспозиции создан специальный уголок, где посетители могут играть с тенями, складывать фигуры пальцами и создавать силуэты на стене. Дети и подростки могут также погрузиться в интерактивную цифровую историю, созданную Яэль Гроссман-Арзуан: сюжет начинается в сумерках, продолжается ночью и ведёт к рассвету, а по пути посетители встречают существ и духов, которые, согласно японским верованиям, обитают в ночное время.

Выставка «Во славу теней | Тишина во время света» продлится  в Музее японского искусства имени Феликса Тикотина до 27 ноября 2026 года.
Адрес музея: проспект а-Насси, 89, Хайфа. Сайт музея японского искусства Тикотин https://www.tmja.org.il/rus
Часы работы: воскресенье, вторник, среда, суббота — 10:00–16:00; четверг — 10:00–18:00; пятница — 10:00–14:00; понедельник — выходной.
Выставку сопровождает аудиогид на четырёх языках — иврите, английском, арабском и русском.