Источник фото — сайт театра. Фото — © Даниэль Камински
Театр «Гешер», «Дом Бернарды Альбы» Федерико Гарсиа Лорки, режиссёр Идо Кольтон
Пьесу «Дом Бернарды Альбы» Лорка написал в 1936 году. Действие происходит в Андалусии, на юге Испании. С самого начала автор уведомил, что в основу трёхактной пьесы положены действительные события, которые он стремился воспроизвести с документальной точностью. Два месяца спустя после её завершения франкисты арестовали Гарсиа Лорку, и предположительно на следующий день поэта расстреляли — тайно, в двух километрах от деревни Фуэнте Гранде. Место его захоронения до сих пор неизвестно. Одни утверждают, что поэт стал жертвой политических зачисток, другие — что его убили за гомосексуальность. Так или иначе, Лорка погиб, написав пьесу о тюрьме — и сам оказался в ней. Эта биографический парадокс (или совпадение?) вспоминается, когда смотришь спектакль в «Гешере»: мужчина, знавший, что значит жить под гнетом запретов, описал самую точную из существующих структур женского заточения.
Уже почти девяносто лет «Дом Бернарды Альбы» не сходит со сцены. Эту пьесу ставили в Европе и Латинской Америке, в театрах авангардных и в академических. Пьеса стала третьей в цикле работ о женщинах крестьянской Андалузии и считается самой «феминистской» пьесой современного европейского театра — её сравнивают с «Кукольным домом» Ибсена по описанной в ней мощности женского бунта против условностей. В «Гешере» Дом Бернарды Альбы» поставил Идо Кольтон — эта постановка открыла 35-й сезон театра. Режиссёр посвятил спектакль своей матери — женщине, у которой, по его словам, он научился смелости говорить, даже когда другим это неудобно слышать. Посвящение многое объясняет в интонации спектакля: здесь нет желания судить Бернарду. Здесь есть желание её понять.
На сцене — только женщины. Девят женщин , девять миров и весь мир. В спектакле заняты Эфрат Бен-Цур, Михаль Вайнберг, Ирит Бенедек, Тали Осадчи, Карин Серуя, Николь Подвальный, Офир Цвайгенбом, Ноа Карми, Лилиан Шели Рут. Художник спектакля — Михаил Краменко, сценическую редакцию подготовила Катя Сосонская. Мужчина есть лишь в воображении — Пепе Пепе эль Романо, жених, из-за которого сёстры готовы уничтожить друг друга. Он невидим, как воздух, которого не хватает в этом доме и его образ постоянно витает в воздухе. Именно его отсутствие на сцене создаёт главный театральный эффект: мужское начало как идея, как соблазн, как власть оказывается сильнее любого реального актёра. Актрисы, сыгравшие дочерей Бернарды, стали зеркалом для любой женщины, которым выпало жить в эпоху перехода между консервативной эпохой и жаждой освобождения.
Эфрат Бен-Цур в роли Бернарды работает на той грани, где тиран и жертва неразличимы. Сначала она кажется монстром, одержимым маниакальной идеей чести. Но постепенно становится ясно, что она такая же, как и ее дочери, заложница этого мрачного дома. Она не чудовище, а бесконечно усталая женщина, пытающаяся удержать разваливающийся дом и уберечь дочерей. Деспотичная мать — и сама жертва патриархальной системы, которую она воспроизводит из страха перед общественным осуждением. Она — театральна и властна; она орудует словом с горькой остервенелостью, желая отомстить за жизнь, полную разочарований. В этом и есть ловушка, которую расставил Лорка и которую «Гешер» воспроизводит с эмоциональной точностью. Ревность Бернарды направлена не на конкретного человека — это ревность матриарха к жизни как таковой, к той свободе, которую она сама никогда не получила и которую теперь запрещает дочерям. Контроль здесь — форма любви и заботы. Страх, что дочери уйдут, растворятся в мире, опозорятся, погибнут — перемешан с желанием удержать их при себе. Так что это не злодейство, а патология привязанности.
Насилие маскируется под порядок, а домострой — под защиту от угроз внешнего мира. Кольтон не позволяет этой маске упасть слишком рано. Сёстры в спектакле — не просто жертвы. Они сами воспроизводят логику матери: ревнуют, доносят, мстят, мечтают о чужом женихе. Зависть между сёстрами — это та же ревность Бернарды, только направленная горизонтально – на самых близких. Назвать этот спектакль семейной драмой – значит не сказать о спектакле ничего: в «Гешере» поставили историю об аде, в котором нет ни огня, ни дьявола , но есть женщины и четыре стены. Здесь история семьи — это история клетки, в которую превращается любовь, когда ей запрещают дышать. И в этой постановке препарируется механизм удушья. В доме Альбы нет тайн: стены прозрачны, персонажи остаются на сцене всё время. Пока внизу разворачивается действие, дочери уходят в свои комнаты — мы видим, как они раздеваются, ложатся спать, выглядывают из окон в надежде увидеть Пепе.
Сценография Михаила Краменко почти аскетична. Белые стены, прямые линии, жесткие рёбра конструкций, архитектурная пустота. Этот дом не изображает тюрьму — он ею является. Свет работает как на допросе: вырывает лица из темноты, оставляет тени там, где должны быть тела. Костюмы — чёрные, без украшений, женщины в трауре неотличимы друг от друга, и это не случайность: Бернарда добивалась именно этого. Музыка появляется редко, как воздух в форточку, — и именно поэтому столь хорошо улавливаема. Бытует мнение, что чем ближе постановки «Дома Бернарды Альбы» приближаются к современной эстетике, тем больше теряют красноречия, тем сильнее разрушается их правдоподобие и рассыпаются символы — здесь все произошло ровно наоборот. Метафоры не скрывают трагедию.
Движение в спектакле поставлено так, чтобы подчеркнуть, что тело, лишённое свободы, выглядит иначе. Актрисы движутся скованно, угловато, как будто сами стены диктуют им траекторию. И лишь в редкие моменты — когда никто не видит, в движении появляется что-то живое и беспорядочное.
«Дом Бернарды Альбы» в «Гешере» — спектакль о подавлении свободы и о тех, кто решается пробить стены крепости, которая защищает, пока не начинает душить. Это спектакль, заряженный страстями, неистовой влюблённостью и одиночеством — спектакль о том, что заточение порождает острое желание свободы.
Leave a Reply
Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.
