Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

На верхнем фото: Генриетта Элиэзер-Брунер. Photo — © Yanay Yechiel

В Музее Эрец-Исраэль (MUZA) в Тель-Авиве проходит Третья биеннале искусств и дизайна «Труды и дни». Со-куратор биеннале и многолетний куратор павильона стекла музея (кстати, это самый первый павильон музея, «выросшего» в 1959 году из частной коллекции Вальтера Мозеса) Генриетта Элиэзер-Брунер рассказывает в интервью Маше Хинич о том, как археологическое прошлое прорастает сквозь современные объекты, почему стекло называют пятым элементом алхимии, и как искусственный интеллект помогает ремеслу не заменять, а расширять человеческую память.

— Вы приехали в Израиль в 1979 году из Греции. Как вы оказались в музее?
— После подготовительных курсов я поступила на факультет археологии и классических исследований Тель-Авивского университета. Уже будучи студенткой, пришла работать в музей и параллельно окончила магистратуру по древним ближневосточным культурам.
За эти годы коллекция заметно выросла: мы ее постоянно пополняем, особенно после биеннале — художники передают свои работы. Выборочно, конечно.
Коллекция павильона стекла очень обширна: она охватывает период от самого первого появления стеклянной посуды на Древнем Востоке — это второе тысячелетие до нашей эры — вплоть до исламского периода и перехода центра стеклоделия в Венецию. И 95 % основы этой коллекции — частное собрание основателя музея, доктора Вальтера Мозеса.
Павильон стекла открылся в 1959 году — тогда это был Музей Земли Израиля. Потом к нему присоединились Павильон монет, Павильон керамики, Планетарий. По генеральному плану это должен был быть не только музей ремесла, но и музей науки и техники — таково было видение Вальтера Мозеса. Он, к сожалению, не дожил до реализации всего замысла.

— Генриетта, центральная экспозиция биеннале очень точно передает общую концепцию проекта и наше восприятие времени. Но не менее сильное впечатление производит инсталляция архитектора и дизайнера Лилах Штият «О слезах и дыхании» в павильоне стекла. Как эта работа резонирует с сегодняшним днем? К тому же, мне кажется, что «О слезах и дыхании» очень хорошо объясняет идею всей биеннале. И идею времени тоже: это ведь не просто стекло, это стекло, в которое впаяна концепция.
— Каждое подлинное произведение искусства открыто множеству ассоциаций, и вы правы — в этой работе чувствуется бьющееся сердце. Лилах создавала ее под глубоким впечатлением от того периода, который мы все переживаем после катастрофы 7 октября. Большинство стеклянных объектов в этом павильоне отсылают к древним сосудам, которые обычно находят в гробницах. Именно благодаря этому они и сохранились до наших дней в первозданном виде — это предметы не из жилых домов, а из мира ушедшего. Мы постоянно ведем подобный внутренний диалог: о мире внизу и мире наверху.

— В самих очертаниях этих сосудов есть что-то очень антропоморфное.
— Лилах отталкивалась от идеи, что для преображения пластичной массы горячего стекла в нее необходимо вдохнуть жизнь. Человеческое дыхание буквально создает объект. Своей инсталляцией она хотела зафиксировать жест коллективного дыхания — то, что объединяет нас всех сейчас.
Здесь есть и прямая историческая отсылка к так называемым лакримариям — флакончикам особой формы для слез с длинными горлышками, которые археологи XIX века находили в римских гробницах. Тогда исследователи, пусть и в романтическом порыве, предположили, что в них собирали слезы скорбящих во время прощальных церемоний.

— Инсталляция Лилах Штият создает удивительный гибрид: объекты напоминают песочные часы, измеряющие время. В них одновременно считывается и восходящее движение выдоха, и капание слез на рассыпанный в круглой неглубокой чаше на полу белый кварцевый песок.
— Лилах Штият обращается к метафорическому измерению стекла. Вдохновляясь рисунком английского врача и философа Роберта Фладда (XVII век), в котором человеческое тело представлено как сосуд, заключающий в себе всю Вселенную, она переводит это видение в материю и воспринимает стеклянный сосуд как тело, несущее в себе человеческий дух. Ее подход — это поэтическое исследование, обращенное к концептуальному и материальному потенциалу стекла способами, пробуждающими глубокие чувства. Так что в этом проекте для биеннале она представила не просто site-specific инсталляцию, а работу, отражающую связь между стеклянным сосудом и человеческим телом.

— Это ощущение связи усиливается за счет звукового ландшафта в павильоне. Что это за звук?
— Лилах искала и синтезировала звук, который бы максимально точно передавал физическое ощущение одновременного вдоха и выдоха. Когда попадаешь в это пространство ночью, прозрачные стеклянные объекты светятся, словно золотой дождь. Возникает тончайшее состояние, где время буквально растворяется в материи, а сама материя — в слезах и дыхании. Хрупкость здесь граничит с обновлением.

— Павильоны биеннале «Труды и дни» рассредоточены по всей огромной территории музея MUZA. Насколько для вас важна неизменность этой площадки?
— Это принципиальный момент. Наша биеннале — междисциплинарный проект, который глубоко укоренен в конкретном месте. Музей в данном контексте выступает не просто выставочной площадкой, а архивом материального знания, архивом нашей памяти.
Если вспомнить классическую мифологию, музы — это дочери Мнемозины, богини памяти. Без памяти подлинное творчество невозможно. Современные художники, творящие осознанно, неизбежно обращаются к техникам, формам и архетипическим образам из прошлого. Они наслаивают новые смыслы на фундамент культурной памяти, и на биеннале это видно очень отчетливо.

— В этот раз вы изменили кураторский подход к взаимодействию с музейными фондами. В чем специфика нового эксперимента?
— На предыдущих биеннале, а они проводятся в музее с 2000 года, но поначалу были тематическими — керамики, текстиля, бумаги, ювелирного искусства, стекла, и на биеннале дизайна, первая из которых прошла в 2020 году, мы шли от готового: искали концептуальные и формальные связи между современными работами и исторической коллекцией. Каждые три года у биеннале есть своя тема, но неизменной остается одна идея: органичное переплетение новых работ современных художников с музейной коллекцией. Но в этот раз мы с моей коллегой, со-куратором Галит Гаон, развернули процесс на 180 градусов: кураторы музея — каждый эксперт в своей области — инициировали прямой диалог с современными дизайнерами, типографами, художниками по стеклу и керамике. Мы не ходили по студиям в поисках готовых вещей. Мы открыли фонды, рассказывали истории предметов, делились архивными исследованиями. Это было взаимное и очень плодотворное сотрудничество. Результатом стали 13 уникальных проектов, созданных специально для различных павильонов музея, помимо центральной экспозиции в павильоне Ротшильд, для которой были отобраны 185 экспонатов из 1500 заявок.

 

 

— Вы долгое время работали именно со стеклом. Как вы оцениваете важность выбора материала в современном ремесле?
— Это один из главных вопросов, которые я задавала себе всегда, рассматривая ту или иную работу: оправдано ли то, что она сделана из стекла? Придает ли выбор этого материала ей силу? Могла ли она быть сделана из чего-то другого и сохранить свое послание? На нынешней биеннале нет ни одной работы, которая не содержала бы этого вопроса — из какого материала, каким способом, почему.
Керамика несет в себе связь с прошлым, с землей. Металл — прочность, но и опасность. Стекло — хрупкость и трансформация. Все это не случайно. И художники сегодня умело сочетают разные техники и материалы. Граница между специализацией и междисциплинарностью все более размыта — и это тоже одна из характеристик эпохи.

— Ваше базовое образование связано с классической археологией и античностью. Помогает ли этот опыт понимать авторов, работающих с современными технологиями?
— Абсолютно. Мое профессиональное развитие шло рука об руку с изучением древних ближневосточных культур. Когда я пришла в музей, моим наставником стала легендарная куратор Стеклянного павильона Густа Лерер-Якобсон, проработавшая здесь 31 год. Наша уникальная коллекция стекла на 95 % состоит из частного собрания основателя музея, доктора Вальтера Мозеса. Его кабинет в музее до сих пор сохранен как капсула времени — со всей обстановкой, мебелью и личными вещами (именно в этом кабинете мы и беседуем — М.Х.).
Изучая древние ремесла, понимаешь, что мастерство всегда следовало за технологическим развитием. Во втором тысячелетии до нашей эры на Древнем Востоке стеклоделие было индустрией роскоши, доступной только элите, правителям и храмам. Компоненты прозаичны — кремнезем, известняк, ракушки, но процесс держался в строжайшем секрете.
А затем, в римский период, изобретают технологию выдувания стекла. Материал мгновенно становится доступным, дешевым, утилитарным. Римская армия разносит эту традицию по всему миру. Технологический прорыв древности радикально изменил формы и функции предмета. Сегодня происходит ровно то же самое.

— Кстати, о метаморфозах материала: в древности алхимики наделяли стекло магическими свойствами.
— Стекло обладает невероятной метафорической силой благодаря своей изменчивой молекулярной структуре. По сути, это жидкость, которая затвердевает, но может быть снова переплавлена в жидкое состояние. Средневековые алхимики действительно считали стекло пятым элементом — квинтэссенцией, которая соединяет в себе и трансформирует огонь, воду, землю и воздух. Примечательно, что во многих языках, и в иврите в том числе, корень слов «дыхание», «выдох» и «душа» часто один и тот же. В этом стекле заложен огромный потенциал.

— На нынешней биеннале очень громко заявлена тема цифровых технологий. Каково место искусственного интеллекта в традиционном крафте?
— Это один из центральных нарративов выставки. Например, на биеннале представлена работа Барака Ротема. Физически этого объекта в пространстве не существует — это видео, полностью созданное с помощью искусственного интеллекта. Но парадокс в том, что эта цифровая работа говорит исключительно о материальности, о самой сути фактуры. Она настолько осязаема, что кажется, будто к ней можно прикоснуться.
Многие опасаются, что AI убьет ремесло. Я смотрю на это иначе. Искусственный интеллект обладает абсолютной памятью, он ничего не дает забыть. Он не заменяет ручной труд, а расширяет наши возможности, раздвигает границы памяти и потенциал самого материала.

— В какой момент стало понятно, что для биеннале нужен иной формат?
— Еще до начала работы мы осознали трансформацию, которую претерпело современное ремесло. Разделение по видам искусства — по материалу — стало казаться слишком жестким. Оно отражало академические границы, существовавшие во всех учебных заведениях. Но ремесло концептуализировалось, пошло в сторону междисциплинарности, смешанных медиа. Все чаще появлялись видео-работы, перформансы, и уже нельзя было оставаться только в рамках одного материала.

— Откуда появился Гесиод? Как возникла идея назвать биеннале «Труды и дни»?
— Отчасти это пришло из моего образования. В греческой школе мы изучали древнегреческий и латынь, читали письменные источники. И для меня это всегда было живым — не ностальгией, а инструментом интерпретации. Когда работаешь в музее, когда рядом предметы и коллекции, которые говорят на языке тысячелетий, — хочется найти концептуальную оболочку, которая даст им современное прочтение. Гесиод написал «Труды и дни» около 2700 лет назад. Это не героический эпос, как у Гомера — Гесиод говорит о простом человеке, о труде как центре человеческого существования. О достойной жизни. О моральной деградации и социальной несправедливости своего времени. Он говорит о связи с землей, о ритмах природы, о том, когда срубить дерево, не причинив вреда, когда собрать урожай. Это безошибочное внимание к природе, которого нам сейчас так не хватает. Сегодня, в эпоху GPS-навигаторов, мы возвращаемся к этой древней сложности в поисках устойчивого развития.

— Традиционное понимание ремесла как чисто утилитарного ручного труда окончательно устарело?
— Исторически ремесло всегда было жестко привязано к функции. Ремесленники буквально думали руками, транслируя движения тела в полезный предмет. Сегодня эти рамки расширены. Ремесленный объект стал концептуальным высказыванием. Он несет в себе мощное послание, которое транслируется зрителю. При этом его инструментарий шире и пластичнее, чем у классической живописи, за счет исследования самой физической природы материала.
Мы готовили эту биеннале в критический момент, когда из-за войны студии и учебные заведения были закрыты, люди находились в состоянии психологического шока, а будущее оставалось туманным.

— Еще один заметный тренд выставки — междисциплинарность. Современный художник больше не заперт в рамках одного материала?
— Эпоха узкой специализации уходит. Сегодня авторы легко мигрируют из одного жанра в другой, сочетают керамику со стеклом или металлом, используют интернет для быстрого освоения новых практик.
Более того, процветает феномен соавторства между дизайнером и ремесленником. Например, для создания одного из проектов дизайнер Эреза Неви Паны, работающий с шелком, привлек мастера Адама Сильви, чтобы тот выдул для его инсталляции сложнейший стеклянный кокон. Художники обращаются к тем, кто виртуозно владеет конкретной техникой, создавая совершенно новую синергию. Наша биеннале наглядно доказывает: современное ремесло невозможно отделить от концептуального дизайна и чистого искусства. Это живой мост между прошлым, настоящим и будущим.

 

— На мой взгляд, эта биеннале стала общественным событием, а не только художественным — событием, проходящим в военное время, в условиях неопределенности. У экспозиции есть определенное политическое высказывание.
— Вы совершенно правы. У крафта и дизайна в Израиле не так уж много платформ для самовыражения. Биеннале — одна из главных. И мы хотим поддержать всех — не только творцов и их близких, но и общество в целом.
На этой биеннале никто не говорит о войне напрямую. Но темы, чувства, эмоциональный горизонт — хрупкость, стойкость, сопротивление — выражают протест теми средствами, которыми располагают мастера, через их искусство.

 — К примеру, керамические дневники Инбаль Хоффман «Малая политика» — на мой взгляд, это одна из самых впечатляющих работ на биеннале.
— Инбаль — мультидисциплинарный автор, работает во многих техниках. Образ, который она создает сейчас, вырос из пережитого после 7 октября. Она говорит, что альбом для эскизов — это временное место для идей, мыслей и кратковременной памяти: быстрые штрихи на недолговечной бумаге. Когда Хоффман превращает бумагу в глину, страницы становятся своего рода окаменелостями. Ее рисунки отказываются исчезать, и чернила не выцветают. Это ее способ сохранить воспоминания о войне как крошечный акт сопротивления стиранию, лжи и манипуляциям реальностью, навязанным нам государством. Политическое высказывание здесь — через инструменты творчества, через материал, через технику. Не прямолинейно, не в виде манифеста. И это, на мой взгляд, гораздо честнее и глубже.

******

Музей Эрец-Исраэль — MUZA
Биеннале искусств и дизайна Тель-Авива 2026 «Труды и дни»
С 22 апреля по 30 ноября 2026 года
Генеральный директор MUZA — Гиль Омер
Заместитель генерального директора и главный куратор MUZA — Раз Самира
Кураторы биеннале — Генриетта Элиэзер-Брунер, Галит Гаон
Дизайн экспозиции — Омри Бен-Арци, студия OBA
Графический дизайн и брендинг — Коби Леви, «Лига»
Тель-Авивская биеннале искусств и дизайна проводится при содействии муниципалитета Тель-Авива-Яффо.
Страница биеннале на сайте музея: https://www.eretzmuseum.org.il/en/exhibitions/the-tel-aviv-biennale-of-crafts-and-design-2026/
Фейсбук — https://www.facebook.com/eretzmuseum
Инстаграм — https://www.instagram.com/eretzisraelmuseum

Интервью взяла Маша Хинич. Все иллюстрации предоставлены пресс-отделом музея Эрец-Исраэль — MUZA