Впечатления

«Внутренний свет» художника Бориса Лекаря. Размышления над страницами альбома, опубликованного 20 лет назад

By Masha Hinich

Posted on 15.05.2026

Верхняя иллюстрация — Борис Лекарь – Из цикла «Иерусалим», 1992 г. Холст, масло, 60×50 см. Фрагмент

«Внутренний свет» художника Бориса Лекаря. Размышления над страницами альбома, опубликованного 20 лет назад.

Алек Д. Эпштейн

Много лет занимаясь историей изобразительного искусства, я хорошо понимаю, что память ни о каком живописце не сохраняется сама по себе. Каким бы ярким и самобытным ни был тот или иной мастер, чтобы он оставался в коллективном сознании, его работы должны экспонироваться на выставках и репродуцироваться в печати, о нем должны издаваться книги и альбомы, а на групповых экспозициях, посвященных искусству страны, где данный мастер жил и творил, его произведения должны занимать достойное место. Думая о художниках, прибывших в Израиль из Советского Союза и постсоветских стран за последние вот уже шесть десятилетий, нельзя не испытывать в этой связи очевидную грусть. Проработав в Израиле кто несколько лет, а кто и полвека, ушли из жизни Ефим Бенционович Ладыженский (1911–1982), Михаил Фроймович Штейнберг (1933–2007), Иосиф Михайлович Златкин (1946–2013), Эдуард Исаевич Левин (1934–2019), Аарон Исаакович Априль (1932–2020), Вениамин Михайлович Клецель (1932–2021), Зелий Львович Смехов (1939–2023) – и к огромному сожалению, никто из них в израильский художественный канон не вошел, ни в одном из музеев страны нельзя ни увидеть их работы, ни приобрести посвященные их творчеству книги.

Эти люди родились в разных городах и приехали в Израиль из разных мест: Е.Б. Ладыженский, В.М. Клецель и И.М. Златкин появились на свет на Украине, Э.И. Левин – в Белоруссии, З.Л. Смехов – в России, А.И. Априль – в Литве, М.Ф. Штейнберг – в Бессарабии (ныне – Молдавия). Все они жили и сформировались в Советском Союзе, росли как восточноевропейские и даже как русские художники, но все они иммигрировали в Израиль, на протяжении многих лет обогащали местную художественную жизнь, руководители которой, боюсь, не очень знали их имена и работы, пока они были живы и, тем более, забыли о них после их ухода.

Одним из наиболее ярких и достойных живописцев этой плеяды был уроженец Харькова Борис Григорьевич Лекарь (1932–2010), представительный альбом которого был опубликован один-единственный раз в Киеве ровно двадцать лет назад – в 2006 году (издатель – Леонид Финберг, художественный редактор – Галина Блейх); боюсь, что до Израиля дошли лишь считанные экземпляры. Двадцатилетнему юбилею публикации этой исключительной книги я и хотел бы посвятить настоящую статью.

Б.Г. Лекарь не сразу нашел свой уникальный творческий почерк – насколько я могу судить, это произошло уже в Израиле, куда мастер иммигрировал в 1990 году; до эмиграции его можно было отнести к числу живописцев, замечательно охарактеризованных Романом Бабичевым как «модернизм без манифеста».

Илл. 1. Борис Лекарь – Ленинградская зарисовка, 1980-е гг. Картон, темпера, 32×47 см

Однако в Израиле всё стало иначе – при этом я не могу назвать никого из израильских художников, чье искусство близко к произведениям Б.Г. Лекаря и в главном хоть чем-то напоминает его. Скорее, путь, пройденный Б.Г. Лекарем, можно сравнить с двумя российскими художниками еврейского происхождения: Владимиром Григорьевичем Вейсбергом (1924–1985) и Игорем Александровичем Вулохом (1938–2012). Оба они, давно уже признанные классики русского нонконформистского искусства, прошли путь от постимпрессионизма и экспрессионизма к самой границе фигуративной живописи; подойдя непосредственно к абстракции, ни В.Г. Вейсберг, ни И.А. Вулох, ни Б.Г. Лекарь художниками-абстракционистами не стали. К В.Г. Вейсбергу давно «приклеился» термин «невидимая живопись», который, в общем, является заведомо ошибочным, ибо В.Г. Вейсберг никогда не уходил от предметной реальности, пусть и отражая ее в почти монохромной цветовой гамме, насыщенной тональными колебаниями. Ровно этот же путь, совершенно независимо и по-своему, прошел и Б.Г. Лекарь, лучшие работы которого – как и лучшие произведения В.Г. Вейсберга – столь же «невидимые», но словно светятся изнутри. Не только его полотна, но и многочисленные акварели лишены внешнего света, на них никогда не изображены ни Солнце, ни Луна, ни уличные фонари, ни горящие окна, но на его работах объекты физической реальности словно сами излучают свет, который не только освещает картину, но и доходит до зрителя. Эти работы нельзя рассматривать «между делом», они требуют от зрителя полного погружения, которое, однако, вознаграждается сторицей.

Применительно к В.Г. Вейсбергу искусствовед Анна Чудецкая вспоминала о восточной практике созерцания, отмечая, что цель его работ – открыть интуитивное, а не логическое понимание, чтобы зритель мог достичь «проблеска реальности» (Анна Чудецкая, «Владимир Вейсберг: от цвета к свету». Москва, 2018, стр. 147).

Илл. 2. Владимир Вейсберг – Белая архитектура, 1980 г. Холст, масло, 55×53 см

Указывая как важное достижение художника преодоление «концепции пространства и предмета как противоположных и равнозначных начал», превращение пространства в доминирующее, с которым предмет становится лишь формой его существования и выражения (там же, стр. 150), В.Г. Вейсберг был убежден, что «художник есть некоторый инструмент, который нужен, чтобы обнаружить божественную красоту жизни» (цит. там же, стр. 153). Б.Г. Лекарь в 1999 году писал о своем творчестве на редкость похожие слова: «Самой большой ценностью для меня, по крайней мере в искусстве, является его духовность, соприкосновение с Безграничным, Бескрайним, а, следовательно, с великой тайной, до конца неразгаданной. … Я пытаюсь – уже много лет – хоть как-то приблизиться к тайне через свет. … Для меня свет – носитель не только духа, но добра, и в нашем обычном человеческом его понимании».

Важно, что эти принципы последние двадцать с небольшим лет своего творчества Б.Г. Лекарь реализовывал и в своих пейзажах, и в натюрмортах, и в жанровых композициях, и в портретах – найденный им пластический язык оказался применим ко всем граням его живописного и графического творчества.

Илл. 3. Борис Лекарь – Из цикла «Семейный рассказ», 2000 г. Бумага, акварель, 50×70 см

Говоря о еще одном, пусть и не настолько, но тоже близком к Б.Г. Лекарю художнике, Игоре Вулохе, академик Андрей Толстой проницательно отмечал: «Несмотря на все внешние различия, его работы всегда лаконичны в деталях и по-особенному метафизичны с точки зрения соотношений композиционных элементов, их взаимосвязи с окружающим пространством. В своих творениях художник обращался к основополагающим формам мироздания, преображая их в свои внешне сложные, но очень мудрые в своей глубинной простоте композиции – визуально-фактурные метафоры, построенные на пластической и колористической гармонии» («Игорь Вулох». Москва, 2013, стр. 10).

Илл. 4. Игорь Вулох – Зима, 1977 г. Холст, масло, 75×100 см. Собрание Музея AZ, Москва

Эти слова можно в точности повторить, анализируя всегда лаконичные в деталях и по-особенному метафизичные произведения Бориса Лекаря: они тоже представляют собой визуально-фактурные метафоры, построенные на пластической и колористической гармонии. Верны о нем и слова, сказанные об Игоре Вулохе искусствоведом Евгением Наумовым: «Игорь Вулох даёт в своих работах отклик на духовный запрос зрителя, его тягу к получению эмоционального заряда, поиски спокойствия, тишины и чистой эстетики». Именно это – спокойствие, тишину и чистую эстетику – дарил своим зрителям и Борис Лекарь.

Илл. 5. Борис Лекарь – Из цикла «Иерусалим», 1992 г. Холст, масло, 60×50 см

Третий живописец, с которым нельзя не соотнести Б.Г. Лекаря, это Борис Биргер (1923–2001); данное утверждение может показаться странным, ибо Б.Г. Биргер известен преимущественно как портретист, писавший с натуры своих друзей и весь тот круг нонконформистской московской интеллигенции 1960-х – 1980-х годов, который сегодня справедливо считается совестью русской культуры того времени. Однако, как верно отметил искусствовед Александр Каменский, после долгих поисков Б.Г. Биргер разработал свою живописную манеру, в которой «изображение насыщено сложной светоносностью, то тихой и тонкой, то обретающей мощную напряженность. … Его живопись “мыслит” даже в тех случаях, когда изображает не людей, а интерьеры, которые словно бы наполнены отблесками чувств людей, таинством познания борьбы и возвышения человеческого духа» («Борис Биргер». Москва, 2009, стр. 13).

Илл. 6. Борис Биргер – Дерево во дворе ночью, 1960 г. Холст, масло, 55×45 см. Из собрания И.Н. Голомштока

И эти слова, убежден, однозначно применимы к композициям Бориса Лекаря; достаточно взглянуть на одну из лучших его картин «Плита от дурного глаза» из цикла «Израильские древности», созданную в 1991 году и ныне находящуюся в собрании вдовы мастера Нины Маркусовны Лоцовой. Урожденная рижанка, исключительно доброжелательный человек высочайшей культуры, Нина Маркусовна была преданной спутницей Бориса Григорьевича на протяжении двух последних десятилетий его жизни, создав оптимальные условия для максимально полной реализации его творческой индивидуальности.

Илл. 7. Борис Лекарь – Плита от дурного глаза, 1991 г. Холст, масло, 110×80 см

Поэтичные и очень лиричные акварели Б.Г. Лекаря иногда словно светились мягким сиянием, а иногда создавали почти аутентичное впечатление ночного города, освещенного лишь фонарями – при том, что ни на одной его работе не нарисован ни один фонарь. В последние двадцать лет одним из главных героев его работ был туман; можно было бы подумать, что это не более, чем визуализация песчаных бурь, от которых израильтяне страдают на протяжении летних месяцев в дни хамсинов, однако так же Б.Г. Лекарь писал и Париж, и Санкт-Петербург, где хамсинов не бывает никогда, из чего очевидно, что перед нами все то же «внутреннее свечение», отражающее внутренний мир мастера, а не условия окружающей среды.

Илл. 8. Борис Лекарь – Мицпе-Рамон, 2003 г. Бумага, акварель, 38×29 см

Именно в этом был уникальный творческий почерк Бориса Лекаря и отличительная черта его мастерства: где бы и что бы он ни изображал, он всегда и во всем оставался собой, сохраняя верность своему стилю, пластическому языку и – шире – видению мира, который он предлагал разделить с собой своим зрителям. Убежден, что и сегодня, спустя шестнадцать лет после его кончины, это видение не потеряло своей актуальности, ибо за эти более чем полтора десятилетия в Израиле так и не появился художник, чье творчество развивалось бы в том же направлении, в котором творил Б.Г. Лекарь; он по-прежнему остается уникальным для израильского художественного ландшафта живописцем.

Он остается и уникальным «мостиком», связывающим некоторых важнейших «шестидесятников»-нонконформистов еврейского происхождения, внесших важный вклад в независимое русское искусство, с иконографией этой Страны, которую Б.Г. Лекарь хорошо знал, всю объездил, искренне любил и по которой год за годом водил друзей и гостей. Поэтому я очень надеюсь, что альбом его избранных произведений выйдет в свет и в Израиле с текстами на иврите; убежден, что его произведения, как и работы Ефима Ладыженского, Михаила Штейнберга, Иосифа Златкина, Эдуарда Левина, Аарона Априля, Вениамина Клецеля и некоторых других наших ушедших из жизни «дважды соотечественников», могут и должны стать частью «неприкосновенного запаса» израильского изобразительного искусства.