Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Размышления о судьбе художника Соломона Гершова в день 120-летия со дня его рождения

Алек Д. Эпштейн. Заглавная иллюстрация: Соломон Гершов, Портрет Веры Костровицкой, 1965 г. Бумага, темпера, 44×60 см. Собрание наследников художника

Соломон Моисеевич (в советское время многие звали его Александром Михайловичем) Гершов, чья творческая биография растянулась на всю советскую эпоху и чье 120-летие со дня рождения отмечается 23 сентября 2026 года, был одним из самых значительных художников-нонконформистов еврейского происхождения. Нет сомнений, что наиболее подходящим автором юбилейной статьи о нем в Израиле был бы его живший многие годы в Араде многолетний друг Герман Маркович Гуревич (он был знаком с С.М. Гершовым с 1976 года и до кончины Мастера тринадцать лет спустя)[1], однако 5 декабря 2022 года его, к несчастью, не стало. Через друзей Г.М. Гуревича Юлию и Евгения Островских, которым я рад выразить самую искреннюю благодарность, многие материалы, касавшиеся творчества Соломона Гершова, стали доступными мне, – и это, наряду с тщательным изучением посвященных данному художнику публикаций, позволяет мне предложить свои размышления вниманию интеллигентных читателей.

Илл. 1. Художник Соломон Гершов

 

С.М. Гершов родился 23 сентября 1906 года в Двинске (ныне – город Даугавпилс в Латвии); в 1910 году семья переехала на родину отца в Витебск. В 1917 году в возрасте всего десяти лет он поступил в Витебскую школу рисования и живописи, которой руководил выдающийся еврейский художник Юдель Моисеевич Пэн (1854–1937). Далее были годы учебы у Марка Шагала, а затем Казимира Малевича в Витебском народном художественном училище (с 1921 года – Витебский художественно-практический институт). В 1922–1924 годах он учился в Школе при Обществе поощрения художеств у педагога А.Р. Эберлинга (1872–1951), а в 1924–1928 гг. – в Высшем художественно-техническом институте (ВХУТЕИНе) у А.А. Рылова (1870–1939). На что-то при этом надо было жить, и с 1926 года С.М. Гершов работал смотрителем в Ленинградском Музее Революции. В помещении редакции газеты «Ленинградская правда» С.М. Гершов сумел провести свою первую персональную выставку.

В 1926–1928 годах С.М. Гершов работал в мастерской П.Н. Филонова, входил в общество «Мастера аналитического искусства», участвовал в росписи зрительного зала ленинградского Дома печати. Вот как об этом вспоминал сам С.М. Гершов: «И вот я рискнул пойти к Филонову. Не с пустыми руками, конечно, – захватил с собой рисунки, акварели, наброски. Он внимательно рассмотрел мои “шедевры” и сказал, что всё это не то, что нужно. А что нужно? – “Проделать очень большую и кропотливую работу по устранению усвоенной неправильной системы и переключиться на “сделанность”, то есть, чтоб каждый миллиметр холста тщательнейшим образом был выполнен. А в ваших работах видна торопливость, поверхность не используется”. Естественно, я был не единственным, кто подвергался такому разносу, но желание освоить школу Филонова было велико. … Требовались годы труда, чтоб понять и принять принципы “аналитического искусства”, хотя бы применительно к собственной работе»[2].

Работы С.М. Гершова того времени не сохранились, но доступные нам произведения 1950-х – 1980-х годов свидетельствуют, что влияние принципов филоновского «аналитического искусства» на его творчество, экспрессионистское в своей основе (в этом определении искусствовед И.Г. Мамонова безусловно права[3]), хотя и не напоминающее непосредственно никого из виднейших художников-экспрессионистов, было весьма ограниченным. По всей видимости, так было уже во второй половине 1920‑х, ибо, увидев его созданную для Дома печати картину, посвященную забастовке шахтеров в Англии в 1926 году, П.Н. Филонов и его ученики предложили С.М. Гершову покинуть их группу, что он и сделал. «Разговор был короткий: ввиду того, что я не подчиняюсь основополагающим принципам школы Филонова, мое пребывание в группе становится невозможным. Я сказал в ответ: “Ничего другого и не ожидал”. И сдал все казенные материалы: кисти, краски, ибо мне они уже не полагались. Так от меня избавились»[4].

С.М. Гершов продолжал идти своим путем. В 1931 году он выполнил иллюстрации к нескольким детским книгам, в частности «Живая пропажа» Э.С. Паперной и «Особенный день» Е.Л. Шварца и Г.С. Дитриха[5]. Но куда важнее было то, что с того времени и на протяжении многих лет С.М. Гершов общался со своим сверстником выдающимся композитором Д.Д. Шостаковичем (он сделал много зарисовок, а в 1967 году написал его графический портрет, причем пусть и всего однажды, но ДДШ ему позировал), а также с крупнейшим музыковедом Игорем Соллертинским (1902–1944; выполнил его посмертный портрет). Соломон Гершов написал цикл картин на темы Седьмой (Ленинградской) симфонии Дмитрия Шостаковича, четыре из которых подарил композитору. Всего же, как утверждается, в семье композитора после его кончины осталось семь работ С.М. Гершова[6].

Илл. 2. Соломон Гершов, Портрет Дмитрия Шостаковича. Бумага, смешанная техника, 63×50 см. Собрание наследников художника

 

Рано – задолго до убийства С.М. Кирова, давшего начало «большому террору» в городе на Неве, – еще в апреле 1932 года (по другим данным – даже в конце 1931 года) С.М. Гершов был арестован в Ленинграде вместе с художниками Б.М. Эрбштейном (1901–1963) и Е.В. Сафоновой (1902–1980) по обвинению в «клевете на художников революции»; все хранившиеся у него работы были, к несчастью, уничтожены, вследствие чего о раннем периоде его творчества у современных исследователей нет практически никакого представления. Однако на дворе стоял не 1937-й и даже не 1934-й, а только 1932-й год; Соломон Гершов, как и двое других названных художников, был приговорен к трем годам ссылки, которую они начали отбывать в Курске вместе с выдающимися поэтами-абсурдистами Даниилом Хармсом и Александром Введенским (все пятеро делили две маленькие полуподвальные комнатки, где спали на мешках, набитых сеном, иронизируя, «что вид и обстановка их подвала вполне годились бы для постановки мизансцен в ночлежке из пьесы Горького “На дне”»[7]). В ноябре 1932 года С.М. Гершов и Б.М. Эрбштейн были сосланы в город Борисоглебск Воронежской области, где занимались оформлением краеведческого музея и театра музыкальной комедии.

По ходатайству первого «портретиста Октябрьской революции» И.И. Бродского (1883–1939), как раз тогда первым из живописцев удостоенного ордена Ленина и ставшего директором Всероссийской Академии художеств, в сентябре 1934 года все трое сосланных художников были освобождены, но еще на три года им было запрещено проживать в двенадцати самых крупных городах СССР, в том числе в Москве и Ленинграде. Этим запретом они, однако, как-то пренебрегли; С.М. Гершов на короткое время вернулся в Ленинград, но затем перебрался в Москву, где стал членом Московской организации Союза художников (МОСХ) СССР, а позднее был одним из руководителей Московского городского комитета художников, живописцев и скульпторов, официально существовавшего в системе Профсоюза работников искусств. С.М. Гершов выставлял свои работы на нескольких коллективных выставках, побывал в творческих командировках на Донбассе (где пробыл целый год), в Харькове, Ростове-на-Дону, Одессе и Алма-Ате. Об этом периоде жизни С.М. Гершова, а тем более о послевоенных годах мы знаем до обидного мало.

В январе 1948 года  С.М. Гершов был повторно арестован; все хранившиеся у него работы, к несчастью, были вновь уничтожены. Он был приговорен к пятнадцати годам исправительно-трудовых лагерей; какое-то время работал в шахтах, а затем – в качестве художника-оформителя лагерных помещений; кому и чему он был обязан этому куда более щадящему «трудоустройству», мы не знаем. В разное время он находился в Бутырской, Лефортовской и Горьковской тюрьмах, в Воркуте и Инте, в спецтюрьме №16 МГБ СССР под Москвой («Марфинская шарашка») и в специальном конструкторском бюро (СКБ-143, «Кучинская шарашка»); там же находился художник и скульптор Анатолий Иванович Григорьев (1903–1986) – второй муж известной художницы и скульптора Ариадны Арендт (1906–1997). Насколько известно, С.М. Гершов был освобожден и реабилитирован только в 1956 году.

После освобождения Мастер жил в Ленинграде и, как и в молодые годы, много работал, создав серии картин: «Дорога жизни» (1950-е годы), «Портреты театральных деятелей Ленинграда» (1960–1962 годы), «Я ненавижу фашизм» (1961–1962 годы), портреты выдающихся деятелей мировой культуры Микеланджело, Рембрандта, Бетховена, Моцарта, а также Филонова и Малевича, которых знал лично, и многие другие, а также ряд работ на еврейскую тему. Огромная проблема состоит в том, что описи всех созданных им работ нет, и есть очень смутное представление о том, где именно находятся его произведения. Насколько известно, работы с кутаисской выставки не были возвращены автору, так и оставшись в Грузии. В Израиле находятся картины «Молодой Бетховен» (этого композитора С.М. Гершов, по словам его второй жены, «боготворил») и «Возвращение во Флоренцию» (из цикла «Микеланджело»), представляющие несомненный интерес.

Илл. 3. Соломон Гершов, «Молодой Бетховен». Бумага, темпера, 63×49 см. Частное собрание (Израиль)

 

Хотя Государственный Русский музей приобрел в конце 1970‑х гг. шесть работ С.М. Гершова, его персональные выставки проходили в Тбилиси (в 1976 и 1979 годах), Ленинграде (в 1982 году) и Кутаиси (в 1985 году) лишь в сравнительно небольших залах и не освещались в печати. Только в 1987 году юбилейная выставка к 80‑летию С.М. Гершова прошла в залах Ленинградского отделения Союза художников.

Илл. 4. Соломон Гершов, «Возвращение во Флоренцию» (из цикла «Микеланджело»). Бумага, темпера, 59×53 см. Частное собрание (Израиль)

 

Личная жизнь художника, судьба его семьи (а у него было два брата и сестра, которые, как и он сам, пережили войну и Холокост) – обо всём этом практически ничего не известно. Считается, что первый раз он вступил в брак уже после освобождения, в 1957 году – но тогда ему было уже пятьдесят лет! Едва ли он был один все более молодые годы, но мы ничего об этом не знаем; в воспоминаниях, которые хронологически кончаются 1956-м годом, С.М. Гершов этой темы не касался. Его супругой стала артистка балета, а позднее балетный педагог Вера Сергеевна Костровицкая (1906—1979), которая разыскала его в ГУЛАГе и мужественно писала ему туда письма; скорее всего, именно в ее квартиру С.М. Гершов из ГУЛАГа вернулся. Одной из ее учениц была Габриэла Комлева – впоследствии прославленная балерина Кировского театра, в 1983 году удостоенная высшего звания народной артистки Советского Союза. Вера Сергеевна была в ее глазах «аристократка духа самых что ни на есть голубых кровей», которая «отличалась независимостью характера, самостоятельностью суждений и широтой художественного кругозора»[8]. Известно, что С.М. Гершов был знаком с В.С. Костровицкой с 1930 года, но с 1932 года он был в ссылке, вернувшись из которой перебрался в Москву; В.С. Костровицкая же всю жизнь жила в городе на Неве, до 1937 года будучи танцовщицей Кировского театра, а затем – преподавательницей балетного училища. Г.Т. Комлева указывает, что С.М. Гершов был вторым мужем В.С. Костровицкой, первым же был В.В. Дмитриев[9], в 1941–1948 годах – главный художник МХАТа; в какие годы они были вместе, и был ли этот брак зарегистрирован официально, сказать сложно. Сохранились потрясающие воспоминания Веры Сергеевны о наборе учащихся в Вагановское училище в блокадном 1942 году[10], из чего понятно, что и тогда они с С.М. Гершовым не жили вместе, ибо он в это время был в Новосибирске.

Илл. 5. Соломон Гершов, Портрет Веры Костровицкой, 1965 г. Бумага, темпера, 44×60 см. Собрание наследников художника

 

С годами В.С. Костровицкая стала для С.М. Гершова ближайшим другом, но нельзя не отметить то, что обе ее изданные при жизни книги («Школа классического танца» и «Сто уроков классического танца») – о балете, интерес к которому С.М. Гершова, вероятно, был весьма ограниченным. Кроме портретов Аллы Осипенко и Ирины Колпаковой, написанных в 1984–1985 годах[11], то есть уже после кончины Веры Костровицкой, известны четыре созданных им портрета видных деятелей балетного искусства: Агриппины Вагановой (ее он писал посмертно, в начале 1960-х годов, по фотографии 1939 года), Ирины Певзнер, танцовщицы и супруги хореографа Леонида Якобсона и хранительницы его творческого наследия, а также Габриэлы Комлевой и Рудольфа Нуреева (бывших в конце 1950-х годов учениками В.С. Костровицкой), но все шесть этих портретов ничем и никак не идентифицируют своих героев как танцоров; перед нами – экспрессивные психологические портреты людей (особенно это верно о запечатленном С.М. Гершовым образе И.Д. Певзнер-Якобсон, 1924–2018, с 2000 года жившей в Хайфе[12]), профессии которых установить невозможно; никаких фуэте, арабесков и танцев маленьких лебедей, которым всю жизнь обучала будущих танцоров его жена, С.М. Гершов никогда не рисовал.

Илл. 6. Соломон Гершов, Ирины Певзнер-Якобсон, 1974 г. Бумага, смешанная техника, 72×59 см. Собрание наследников художника

 

Как отмечала И.Г. Мамонова, «Реквием в широком смысле – как траурное посвящение тому или иному событию или человеку, трагическое прощание – одно из ключевых понятий творчества С.М. Гершова. Многие его произведения наделены особым трагически-возвышенным настроем и воспринимаются как реквиемы»[13]. При жизни Мастера экспонировались лишь отдельные работы из «Реквиема» – на его персональной выставке в Доме писателей им. В.В. Маяковского в Ленинграде в 1982 году. Всего цикл включал около сотни листов; эта работа – одна из них. В ее центре, по всей видимости, – портрет Веры Костровицкой, скончавшейся в 1979 году, памяти которой посвящен весь цикл (хотя работа над ним была начата еще в 1968 году, когда умерла Надежда Мюллер, мать В.С. Костровицкой). Над ней склонился человек, лица которого разглядеть невозможно (оно словно застыло в немом крике или плаче), но, скорее всего, это автопортрет самого Соломона Гершова в самые скорбные дни его жизни.  Как отмечал искусствовед Лев Мочалов, в творчестве С.М. Гершова «двухфигурная композиция постепенно становится ярко выраженным мотивом диалога, психологического и пластического дуэта»[14].

Илл. 7. Соломон Гершов, «Скорбь» (из цикла «Реквием»). Бумага, темпера и карандаш, 28.5×19 см. Частное собрание (Израиль)

 

В отличие от багровой и теплой гаммы картины «Зажигание свечей», «Скорбь» погружена в глухие холодные тона: землисто-серые, асфальтовые и пепельные. Этот колорит ассоциируется с пеплом, угасанием жизни и выжженным горем внутренним миром человека; редкие вкрапления охристых и блекло-зеленых оттенков лишь подчёркивают общую леденящую атмосферу. Полотно соткано из ломаных линий и резких, пастозных мазков. Мастер использует приём дробления формы – лица и одежда словно «вырастают» и кристаллизуются из хаотичной, вибрирующей массы фона. Плотные черные контуры придают фигурам тяжесть и монументальность, превращая их в памятник человеческому страданию. «Скорбь» – это не просто иллюстрация личной потери. В контексте цикла «Реквием» эта работа перекликается с евангельскими и библейскими сюжетами о личной жертве, оплакивании и бессмертии души; С.М. Гершов «кодирует» в этом цикле универсальную формулу трагедии человека XX века.

Второй женой художника, с которой он, насколько известно, познакомился в августе 1980 года, стала физик Тамара Георгиевна Федотова. С.М. Гершов ушел из жизни в Ленинграде 14 июня 1989 года, и именно она осталась его наследницей (по утверждению Германа Гуревича, у нее осталось более тысячи произведений Мастера). Человек, по всей видимости, редкостного благородства, она в 2010 году на научных чтениях памяти И.И. Соллертинского прочитала доклад  «О Вере Сергеевне Костровицкой – петербургской балерине, педагоге, авторе книг по классическому танцу», даже не упомянув, что рассказывает о первой официальной жене своего мужа. К сожалению, полноценных воспоминаний о муже Тамара Георгиевна не опубликовала.

В 2006 году к столетию со дня рождения художника прошла его выставка в Витебске (где сам художник после отъезда в 1922 году побывал всего один раз – в 1975 году), в 2008 году состоялась его выставка в Латвийском национальном художественном музее в Риге (все представленные на ней работы – из собрания вдовы Т.Г. Федотовой)[15], а в 2016 году – в Арт-центре им. Марка Ротко в Даугавпилсе и в Государственном музее истории религии в Санкт-Петербурге; в декабре 2023 года выставка работ Соломона Гершова «Искусство в ГУЛАГе. Воркута, 1948–1956» прошла в Лиепае. В 2020 году была издана монография Ирины Мамоновой «Ленинградский экспрессионизм», одним из трех героев которой – наряду с Гавриилом Гликманом (1913–2003) и Феликсом Лемберским (1913–1970) – является Соломон Гершов. И.Г. Мамонова известна и как автор диссертации о творчестве С.М. Гершова после его освобождения из ГУЛАГа и до конца жизни, защищенной в Государственном Русском музее в 2013 году.

Крупный художник со своим узнаваемым авторским стилем, Соломон Гершов пронес чувство внутренней свободы через весь кошмарный советский двадцатый век. И хотя «забытым» художником его не назовешь, его имя, к сожалению, известно в наши дни куда меньше, чем оно того заслуживает. Хорошо, конечно, что этого Мастера признали «своим» Латвия, где он родился и прожил первые четыре года жизни, и Витебск, где он жил и учился следующие двенадцать лет, и Питер, где прошла большая часть его жизни. Но у меня нет сомнений в том, что один из самых самобытных художников еврейского происхождения достоин и персональной выставки в еврейском государстве; надеюсь, что таковая будет организована если не сейчас, то хотя бы к следующему юбилею, к 125-летию со дня его рождения.

 

* Данная глава представляет собой часть исследовательского проекта, посвященного еврейским художникам – уроженцам Латвии, проводимого автором в настоящее время. Обобщающая книга на эту тему готовится к печати в Израиле в рамках Markus Solomonov and Matilda Jacobson Commemoration Initiative и в рижском издательстве «Шамир» для Музея Рижского гетто.

 

Примечания

[1] Герман Гуревич включил главу, озаглавленную «Художник Гершов, друг Шостаковича», в свою изданную в Израиле в 2017 году книгу воспоминаний, стр. 118–126, см. URL: https://www.gergur.ru/work/243/

[2] Соломон Гершов, «Воспоминания» // Филонов. Художник. Исследователь. Учитель (Москва, 2006), том II, стр. 289.

[3] См.: Ирина Мамонова, «Творчество С.М. Гершова. Традиция экспрессионизма в ленинградском искусстве 1950-х – 1980-х гг.». Диссертация на соискание степени кандидата искусствоведения (Санкт-Петербург, 2012).

[4] Соломон Гершов, «Воспоминания», стр. 290.

[5] См. Ирина Мамонова, «Борис Эрбштейн, Соломон Гершов, Анатолий Каплан: художники “для взрослых” в детской книге начала 1930-х годов» // Трауготовские чтения (Санкт-Петербург, 2013), стр. 86–105.

[6] См.: Альбина Лазуко, «Д.Д. Шостакович в жизни и творчестве С.М. Гершова» // Соломон Гершов (Санкт-Петербург: «Авангард на Неве», 2004), стр. 122–125; о семи сохранившихся в семье работах – на стр. 124.

[7] Александр Кобринский, Даниил Хармс (Москва: «Молодая гвардия» – серия «Жизнь замечательных людей», 2009), стр. 225.

[8] Габриэла Комлева, «Мой кумир. К 110-летию со дня рождения В.С. Костровицкой» // Вестник Академии Русского балета им. А.Я. Вагановой, №1 [42] (2016), стр. 25–28.

[9] Там же, стр. 27.

[10] Оригинал рукописи находится в ЦГАЛИ Санкт-Петербурга, фонд 157, опись 1, дело 27, листы 21–24.

[11] См. их репродукции: Соломон Гершов, стр. 116 и 181.

[12] О знакомстве и отношениях Ирины Певзнер с Леонидом Якобсоном см.: Дженис Росс, Эффект разорвавшейся бомбы. Леонид Якобсон и советский балет как форма сопротивления / пер. с англ. (Бостон – Санкт-Петербург, 2024), стр. 221–225.

[13] Ирина Мамонова, «Вера Костровицкая и живописный Реквием Соломона Гершова» // Искусство Bосточной Европы, том II (Варшава, 2014), стр. 461–466, цит. стр. 462.

[14] Лев Мочалов, «В контексте времени», стр. 13.

[15] См. каталог: Соломон Гершов. Живопись. Памятная выставка в Латвийском Национальном художественном музее (Рига, 2008).