Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Интервью взяла Маша Хинич. Все фотографии (@ Даниэль Ханох, @ Янай Яхиэль) предоставлены пресс-отделом музея MUZA — Эрец-Исраэль. Верхнее фото — @ Даниэль Ханох.

Осколки памяти умеют рассказывать истории —  убедиться в это можно на выставках биеннале «Труды и дни» в Павильоне керамики» в музее MUZA. Куратор павильона керамики Елена Эльгарт-Шарон работает на стыке археологии и современного искусства, и в интервью разговор движется от древнего остракона к распиленной пополам посуде, попутно раскрывая музейные тайны: провенанс, подделки, сокровища, забытые на складе.  Разбитые сосуды и пустые записи в каталогах оказываются двумя сторонами одной истории — истории самого музея, рассказанной через глину.

У входа в Павильон керамики я задержалась, засмотревшись на странный осколок. В центре витрины, за стеклом — остракон неправильной формы, размером с пол ладошки, кусочек обожжённой глины с едва различимой надписью на иврите. Самое поразительное в том, что до сих пор — и это признавали даже те, кто нашёл его на раскопках Тель-Касилы в 1945-1946 годах — никто не знает наверняка, подлинный это остракон или подделка. Но, как ни парадоксально, именно эта находка — черепок с процарапанными буквами о поставке 30 шекелей золота из Офира в Бет-Хорон — в своё время подтолкнул к раскопкам куда более углубленным, приведшим  позже к созданию музея Эрец-Исраэль. Само упоминание легендарного офирского золота — того самого, что фигурирует в библейских текстах, — превращает скромный черепок в вещественное подтверждение дальней торговли, связывавшей южный Левант с отдалёнными источниками драгоценного металла, и делает его одним из немногих археологических «мостов» между библейским повествованием и материальной культурой Израильского царства. Процарапанная от руки надпись становится точкой пересечения экономической истории, эпиграфики и библейской традиции, что и превращает маленький черепок глины в один из самых выразительных экспонатов, способных в нескольких словах рассказать посетителю музея о целой эпохе. Сколько пересечений в кусочке глины — и сколько пересечений на биеннале ремесел и дизайна «Труды и дни» в музее MUZA — Музей Эрец-Исраэль, в том числе и в павильоне керамики, куратор которого, Елена Эльгарт-Шарон, рассказывает о двух исследовательских проектах, созданных для биеннале:  «Лакуна» Шломит Бауман и «Пустые записи» Талии Мукмель, посвящённые «осиротевшим» коллекциям музея.

Маша Хинич: — Расскажите, как строилась работа в Павильоне керамики в рамках биеннале?
Елена Эльгарт-Шарон: Кураторы биеннале сознательно выстроили процесс так, чтобы каждый куратор постоянного павильона встретился с художниками, приглашёнными для проекта в основном пространстве. Мы устраивали что-то вроде «быстрых знакомств»: беседовали с каждым автором, чтобы понять, какие темы и области исследования нас объединяют.

М. Х.: И в итоге из этих встреч возникли три проекта?
Е. Э.-Ш.: Да. Помимо коллекции керамики, в моей ответственности находится и Павильон Нехуштан, и наш археологический памятник Тель-Касила, где мы ведём раскопки — собственно, вокруг этого памятника и был создан музей. Мне хотелось, чтобы среди проектов был и такой, который выходит за пределы музея во внешний мир: это проект Карима Яхьи «Тель» — дигитальный маршрут по территории раскопок, рассказывающий о значении этого холма — от древности до наших дней. А два других проекта — «Лакуна» Шломит Бауман и «Пустые записи» Талии Мукмель — выросли из одного и того же события: капитального ремонта здания запасников павильона керамики, которое пришлось перестраивать. Все предметы были перенесены во временное хранилище. И у меня и наших сотрудников, описывающих коллекцию, появилась возможность понять, что зарегистрировано, а что нет, какие пробелы в документации накопились с 1966 года. Именно в этот момент к проекту подключились Шломит и Талия — каждая со своей точки зрения.

М. Х.: Начнём с работы Шломит Бауман. О чём она?
Е. Э.-Ш.: Шломит сразу заговорила о проблеме, которая давно стоит перед коллекцией керамики. Изначально коллекция задумывалась как археологическая, но уже с первых лет существования павильона стало ясно, что речь идёт о материале как таковом — отсюда и выставки традиционной керамики и работ современных художников по керамике. Шломит же обратила внимание на пласт, который у нас почти не представлен, — израильскую промышленную керамику. В первые годы существования государства в стране действовало около четырнадцати керамических заводов — «Лапид», «Харса», «Бета Йоцер», «Неэман», «Пал Керамика», завод в Кфар-Менахеме и другие. Строились они, среди прочего, при государственной поддержке, но сегодня ни одна из этих фабрик не действует. Шломит хотела рассказать не только об упадке этой отрасли, но и о том, что в стране нет ни одного культурного учреждения, которое системно занималось бы этим наследием — и что музей, по сути, стал таким местом почти случайно, лишь потому, что коллекция павильона керамики постепенно разрослась.

М. Х.: Как эта идея превратилась в выставку?
Е. Э.-Ш.: Полтора года Шломит ездила по стране — по знакомым, на рынки — и собирала посуду производства этих фабрик. В итоге она приобрела около 400 предметов. А затем сделала то, что я бы назвала жестом неповиновения: она разрезала эту посуду. Все предметы в экспозиции распилены водяной пилой, так что от целого сосуда остаётся немного. Она разместила их на низкой прозрачной платформе, которая физически переходит в пространство склада: мы специально открыли дверь на склад, чтобы граница между витриной и хранилищем стала проницаемой. Склад у нас живой, там работают посменно, иногда туда переезжают и предметы из экспозиции, и посетитель видит его вблизи: разбитые сосуды соседствуют с настоящими археологическими находками из раскопок VIII века до н. э.

М. Х.: Почему именно разбитые, точнее распиленные,  а не просто красиво выставленные предметы?
Е. Э.-Ш.: Сама Шломит на этот вопрос отвечает так: если бы она расставила посуду аккуратно и «стерильно», зритель бы просто умилился — «как красиво, я помню это из дома родителей» — и на этом всё закончилось бы. Разрезанные сосуды создают совсем другое чувство, тревогу, которая и была нужна. Название работы, «Лакуна», по-русски точнее всего передаётся как «недостающий фрагмент тела» — так на языке археологии называют утраченную часть находки, которую уже невозможно восполнить. Сегодня в нашей коллекции около четырёхсот предметов промышленной керамики, но представить историю каждой фабрики просто физически невозможно из-за ограничений хранения.

М. Х.: А что происходит с этим наследием за пределами музея?
Е. Э.-Ш.: Тут и кроется главный вопрос, который поднимает Шломит: в Израиле нет ни музея, ни центра, который системно занимался бы историей отдельных отраслей — керамики, текстиля, стекла. Всё, что связано с этими заводами, сегодня рассеяно по частным коллекциям. При этом спрос на винтажную керамику очень высок — в соцсетях есть сообщества коллекционеров; появляются кафе, оформленные исключительно такой посудой. Но частная собственность — это ещё и то, что рано или поздно расходится, продаётся, вывозится из страны. И вопрос в том, что происходит, когда предмет становится «музейным», а когда он остаётся просто «бабушкиным» сервизом, который достают по праздникам, и какую политику коллекционирования в этой ситуации должен вести музей.

М. Х.: Перейдём ко второму проекту — работе Талии Мукмель. Как вы познакомились?
Е. Э.-Ш.: Талия — выпускница факультета индустриального дизайна академии «Бецалель», лауреат премии Ротшильда в области дизайна 2021 года. Мы познакомились на тех же «быстрых свиданиях», и её заинтересовала моя докторская диссертация о пигментах. Более полутора лет, задолго до открытия биеннале, Талия приходила в музей — сидела в кабинете, наблюдала за работой с коллекцией, познакомилась с кураторами. Она же присутствовала при сортировке предметов с временного склада и  видела, как мы с отделом регистрации и реставрации спорим о происхождении вещей.

М. Х.: В чём заключается эта проблема происхождения?
Е. Э.-Ш.: У каждого музейного предмета есть номер — например, 141.85, что означает: экспонат номер 141, поступивший в коллекцию в 1985 году. Это своего рода удостоверение личности: откуда предмет получен, кем, при каких обстоятельствах. Но значительная часть предметов в археологических музеях всего мира поступила из частных коллекций, и в этом случае археологический контекст, как правило, уже утрачен — даже если владелец говорит «я купил это в таком-то месте», это невозможно проверить. Как археолог, я считаю, что музей не должен принимать предметы из частных коллекций: это, во-первых, увеличивает дефицит знаний о происхождении (провенанс), а во-вторых, косвенно поощряет рынок нелегальной торговли древностями. Но исторически многие музейные коллекции — не только у нас — формировались именно так, и с этим наследием нужно что-то делать уже сегодня.

М. Х.: Что же сделала Талия с этими незарегистрированными предметами?
Е. Э.-Ш.: Она предложила забрать все эти незадокументированные предметы со склада и выставить их в витрине в центральном зале павильона керамики — по сути, впервые показать в музее то, что обычно скрыто. Так родилась работа «Пустые записи». Ей удалось превратить обрезки упаковочных материалов и служебные записки в самостоятельную инсталляцию. На витрине сохранены рукописные пометки из старых коробок — например, «пожертвовано как коллекция для изучения». Эти записки — единственная информация, которая вообще есть о происхождении многих предметов, и Талия сознательно оставила эту работу «незачищенной»: не эстетизировала предметы, а показала их именно в том беспорядке, в каком они хранились десятилетиями.

М. Х.: В ходе работы вам удалось что-то узнать о людях, чьи имена стояли на этих коробках?
Е. Э.-Ш.: Да, и это стало неожиданным исследовательским результатом. Например, была загадка с именем Йода Фридман — мы сначала решили, что это связано с известным собирателем традиционных ремёсел, работавшим в тель-авивском муниципалитете, но выяснилось, что это другой человек, который просто ездил по стране и скупал старую керамику. Ещё одна крупная часть коллекции связана с именем Вальтера Крауса — одного из частных собирателей, пожертвовавших музею большую коллекцию. У нас сохранились не только переданные им предметы, но и составленные им карты мест, которые он посещал, с фотографиями и описаниями, а также подшивки археологических журналов, которые он получал десятилетиями. Работа Талии «заставила» отдел регистрации системно изучить эти материалы.

М. Х.: Раз уж мы заговорили о частных коллекциях — как в музее обстоит дело с подделками?
Е. Э.-Ш.: Это происходит постоянно: у нас на складе есть целые полки с пометкой «подделка» или «предположительно подделка». Иногда это легко определить: например, у нас есть предмет, выдаваемый за египетскую древность, под верхним слоем которого при небольшом сколе виден слой гипса. Но чаще всего вопрос гораздо сложнее — особенно с керамикой, для которой пока не существует надёжного метода проверки подлинности. Несколько лет назад мы вместе с Тель-Авивским университетом и профессором Идо Кохом занимались похожей задачей — атрибуцией скарабеев и печатей из частных пожертвований, происхождение которых было неизвестно. Аспиранты изучали каждый предмет отдельно, сопоставляя изображение, материал и стиль с тем, что действительно характерно для Южного Леванта конкретного периода, — и их работы, по сути, стали новым «удостоверением личности» для этих находок.

М. Х.: Вы упоминали и конкретный, довольно известный случай.
Е. Э.-Ш.: Да, это остракон, найденный на Тель-Касиле в 1945-1946 годах, задолго до основания музея, — собственно, эта находка и стала одним из поводов для будущих раскопок на холме. Надпись на нём говорит о золоте Офира, отправленном в Бет-Хорон, весом в тридцать шекелей. Многие годы он выставлялся в Музее Израиля, но, по моим сведениям, позже у ряда исследователей — в частности, у доктора Эрана Арье и у покойного профессора Юваля Горена — возникли серьёзные сомнения в его подлинности: патина на гравировке выглядела слишком свежей. Категорично утверждать, что это подделка, наука пока не может, но экспонат был снят с постоянной экспозиции в Музее Израиля. Мне эта история важна именно потому, что она наглядно показывает, насколько сложен и не окончателен сам вопрос подлинности — а ведь вокруг этого небольшого холма, по сути, и вырос весь музей.

М. Х.: Как  проекты  Шломит Бауман и Талии Мукмель соотносятся с темой всей биеннале?
Е. Э.-Ш.: Одним из ключевых принципов кураторов биеннале — Галит Гаон и Генриетты Элиэзер Брунер, а также заместителя директора и главного куратора MUZA Раз Самиры — было условие, что «Труды и дни» не должны существовать вне музея: если работу можно оторвать от места и показать где угодно ещё, значит, она перестаёт быть частью биеннале. Поэтому коллекция здесь не просто источник вдохновения, а часть самой структуры события — вплоть до графического оформления каталога: в дизайне каталога, буклетов и афиш смешаны эскизы работ и изображения археологических находок из Тель-Касилы, так что зритель не всегда сразу понимает, где заканчивается древний предмет и начинается современный проект. И, конечно, важно, что кураторы постоянных павильонов не просто отбирали готовые работы, как это происходит в основном пространстве биеннале в павильоне «Ротшильд», — здесь куратор и художник почти два года работали вместе.

М. Х.: Расскажите немного о себе.
Е. Э.-Ш.: Я работаю в музее четырнадцать лет. Пришла сюда после бакалавриата по археологии в Тель-Авивском университете, работала в отделе образования — вела программу, организованную совместно с муниципалитетом Тель-Авива, в рамках которой школьники проводят в музее целые учебные дни, изучая археологию и музееведение. Затем работала в отделе регистрации коллекции — думаю, именно поэтому вопрос документации мне так близок: без регистрации, по сути, нет музея. Раскопками я тоже занималась — начинала на Тель-Бейт-Шемеше, затем на Тель-Азеке, в магистратуре специализировалась на ландшафтной археологии, где раскопки отдельного памятника дополняются попыткой понять земледельческую периферию вокруг него — террасы, ограды, курганы, — и определить, к какому периоду и слою они относятся.

М. Х.: Тема вашей докторской диссертации связана как раз с Тель-Касилой?
Е. Э.-Ш.: Да. Тель-Касила — памятник п трёхтысячелетнего возраста, один из ключевых для понимания того, кем были филистимляне и как выглядела их материальная культура — через керамику, через архитектуру. Раскопки на нём завершены, и вокруг вопроса о происхождении жителей этого поселения до сих пор идут споры. В своей диссертации я пытаюсь заглянуть в эти процессы через призму пигментов: соскребаю образцы с керамических сосудов из раскопок и исследую их состав в Центре нанотехнологий вместе с научным руководителем — физиком. Меня интересует не один слой на одном памятнике, а тысячелетний срез: менялся ли используемый чёрный пигмент, откуда бралось то или иное сырьё и почему в какой-то момент традиция вдруг сдвигается. Подобные исследования пигментов уже стали привычным инструментом в мировой археологии, в Израиле полноценно исследованы лишь несколько памятников — Тель-Кадеш, Тель-Ашур, Тель-Дор, отчасти Шикмона.

М. Х.: Как вам кажется, эта раздвоенность — между позицией археолога и позицией куратора — как-то ощущается в работе?
Е. Э.-Ш.: Скорее это две стороны одного взгляда, а совместная работа со Шломит и Талией сделала эту связь для меня гораздо более осязаемой. Как археолог на раскопках я сохраняю буквально всё — каждую оливковую косточку, каждый уголёк. Как куратор я, наоборот, всё время фильтрую: что показать, а что оставить в фондах. Но за оба процесса, по сути, отвечает один и тот же вопрос — какова ценность предмета и кто её определяет. На большой археологической конференции у нас в музее я как-то спросила коллег прямо перед витриной с работой Талии: если эти предметы не имеют ценности, зачем мы вообще их выкапываем? Мне кажется, связь между современным искусством и археологией — это не что-то, что мы изобрели ради биеннале, она существовала всегда. И для меня в конечном счёте важен не сам материал — глина, пигмент, черепок, — а то, что он рассказывает об истории. В этом, наверное, и есть смысл названия «Труды и дни».

Биеннале ремесел и дизайна в Тель-Авиве 2026 «Труды и дни» — https://www.eretzmuseum.org.il/en/exhibitions/the-tel-aviv-biennale-of-crafts-and-design-2026/
Сайт музея MUZA — Музей Эрец-Исраэль: https://www.eretzmuseum.org.il/