Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Впечатления —  © Елена Шипицына. Эксклюзивный материал предоставлен нашим партнером — журналом «Тайные тропы». Верхнее фото — Образы Вселенной.  Фрагмент инсталляции группы шаров. «Сны». Сайт специфик арт, стекло, сетка. 2019

Есть в Тель-Авиве странное место, где пространство и время постоянно меняют свою форму и длительность. Это место называется Lab TLV. А преображения в нём происходят по вине художников, которым куратор Шарон Туваль предоставляет возможность в течение месяца преобразовать лофт-интерьер в «ландшафт искусства», выгрузив, говоря цифровым языком, образы сознания и подсознания в осязаемую реальность.
У каждого из двенадцати авторов эта реальность своя: кто-то создаёт в пустоте комнат аудио и видео миражи, кто-то, напротив, предельно заполняет их масштабными объектами, выстраивая лабиринты смыслов. Анна Рут Факторович, пригласившая меня в это арт-путешествие, наполнила это очень странное место образами своей семейной памяти. Название её выставки «Прошлое продолженное — Настоящее незавершенное» интриговало. Ещё больше усиливал интригу центральный объект экспозиции: большая белая скатерть с ручной вышивкой голубой нитью, над которой, как дождевые струи, повисли гигантские стеклянные иглы, устремлённые остриями к центру узора.
Мне сразу вспомнился Давид Самойлов, с юности любимый ещё и потому, что его стихи были для меня окружены ореолом полузапретности: «Но в памяти моей такая скрыта мощь, что воскрешает образы и множит…» Именно множит, наслаивая их друг на друга, заслоняя близкие события яркостью всплывающих из глубины воспоминаний детства. И уколом иглы восстанавливает рисунок семейной памяти, начатый задолго до нашего появления…
У Анны Рут Факторович именно так возникают образы, словно дожидаясь момента, когда случайный фрагмент фотографии, обрывок бумаги или прозрачность стекла позволят им проступить из глубины воспоминаний. Как эта скатерть, вышитая бабушкой. Как эти стеклянные скульптуры, напоминающие скомканные письма из прошлого, в которых стекло приобретает подвижность разворачивающегося листа. Почерк обретает объём; строки изгибаются, уходят из поля зрения, проступают сквозь прозрачную поверхность. Возникает ощущение чтения, которое невозможно завершить одним взглядом. Чтобы прочитать, нам приходится наклоняться, вглядываться, рассматривать с разных сторон — подобно тому, как приходится вновь обращаться к полузабытому воспоминанию, чтобы понять его заново. И если память похожа на цифровое облако, то при каждом обращении к нему мы собираем из сохранённых фрагментов немного другую картину, обнаруживая смыслы, недодуманные ранее.

 

— Мне очень хотелось на выставке как-то объединить материалами разорванные фрагменты моего сегодняшнего тревожного сознания, — рассказывает Рут, пока мы листаем её рукотворную книгу коллажей, где фото-фрагменты российской и израильской жизни объединены в общий пейзаж.

— Рут, вы учились сложному мастерству выдувания художественного стекла в Академии художеств «Бецалель», участвовали в таких престижных израильских арт-форумах, как Биеннале дизайна и арт-ярмарка «Свежая краска». А как стали появляться ваши эксперименты с коллажами?
— Я очень люблю учиться новому и пробовать разные варианты. В стекле мне тоже было любопытно пробовать разные техники и их сочетания. Но сначала это была скорее техническая сторона: как соединить и что из этого получится? Что будет, если на стекле напечатать, потом выдуть, потом сделать трещины? Сначала соединяла стекло со стеклом, потом — стекло с другими материалами, фактурами, предметами. Но после 7 октября студии выдувания были закрыты, а моя внутренняя потребность в творчестве, наоборот, выросла. Я тогда пробовала текстиль и вообще всё, чем можно заниматься дома. В разные моменты жизни меня притягивают разные материалы… Но почему-то именно коллаж дал мне свободу самовыражения, помог преодолеть какие-то внутренние барьеры. Он так совпал с ритмом и фрагментарностью нашей жизни и памяти, что стали открываться давно закрытые двери в прошлое. И оно как-то стало отпускать, а я даже не чувствовала, что меня что-то держит. Появилась возможность смотреть вперёд.

Да, кровавые события 7 октября 2023 бесповоротно изменили не только нашу жизнь, но и сознание художников. В интонации современного израильского искусства стало меньше ноток гедонизма и политических нарративов — им на смену пришли глубоко личные экзистенциальные переживания и эмоционально осознанное переживание хрупкости человеческих связей…
У Рут Факторович в этот период стали появляться странные на первый взгляд ассамбляжи, соединяющие несоединимое — изысканную эстетику прозрачного стекла с брутальной фактурностью каких-то деталей разрушенного механизма, осколок старого бытового предмета с яркой декоративностью стеклянной скульптурной пластики. На выставке этот конфликтный рубеж в творчестве художницы иллюстрирует пара трагических ассамбляжей на тему «Разорванная связь…», собранных из фрагментов разломанного стационарного телефона, словно гостя из памяти о советском детстве, и сложносочиненной формы цветного тонкостенного выдувного стекла. Эти два объекта — телефонный диск в стеклянном пузыре с оборванным проводом и трубка-ухо с пульсирующими за ней пузырями гудков — вызывают ощущение глухоты, разорванных связей, напоминают безуспешные попытки жителей пострадавших южных кибуцев дозвониться, дождаться хоть какой-нибудь помощи…
Или вот страница рукотворной книги Рут, собранной как школьная тетрадь с разнофактурными аппликациями из сюжетов прожитых во внутренней иммиграции последних военных лет. Это коллаж с ребёнком, закрывшим лицо руками — жестом метафоричным и особенно многозначным в эти дни: возможно, это игра в прятки, а возможно — желание заслониться от увиденного. Вокруг него — животные, фрагменты изображений, маленький дом, улетающий в круговороте красного и чёрного, что только усиливают напряжение. Эта неоднозначность заставляет задуматься о том как соотносится в сознании ребёнка защищённый мир детства с вторгающейся в него агрессией реальности?
Прозрачность прошлого и хрупкость настоящего — вот, пожалуй, две стороны основной темы творческой лаборатории израильской художницы Рут Факторович. Стекло с его способностью пропускать свет и ранить оказывается созвучно этой двойственности. Но для самой Рут всё начиналось с детского очарования цветом и светом.

— Я с детства любила стекло. Собирала цветные бутылочные осколки и смотрела через них на свет. Потом, конечно, витражи. Именно преображение холодного и острого стекла под влиянием света и тепла особенно завораживает. Отражение и преломление, сверкание, пластичность под воздействием высокой температуры, прозрачность — в процесс работы со стеклом невозможно не влюбиться. Иногда возникает неожиданная форма, пузырь, оттенок или отражение, которые подсказывают дальнейшее направление. Поэтому для меня материал — не просто средство воплощения заранее придуманной идеи. Как я поняла со временем, нужно слушать материал. Очень часто именно стекло предлагает идею и становится своего рода соавтором работы.

В равноправности такого соавторства художницы с материалом абсолютно убеждаешься, когда смотришь на портретные образы, созданные ею в стекле. Черно-белые изображения родных лиц, напечатанные на вогнутых округлых полупрозрачных формах, следуют кривизне поверхности, оптически удаляются и вновь всплывают, меняют ясность очертаний сквозь пузырьки в толще стекла и игру отражений… Здесь можно говорить о памяти как об особом способе видеть прошлое, подобно старой детской игре в «секретики», когда постепенно протираешь стеклянный глазок пальцем в надежде увидеть за ним что-то прекрасное. Мне особенно выразительным кажется то, что лица сохраняют свою портретную узнаваемость, оставаясь при этом вибрирующим, не вполне отчётливым ликом.

— А как в работе со стеклом складываются отношения между декоративной красотой самого материала и концептуальной идеей, которую вам хочется выразить?
— Сначала мне, конечно, хотелось сделать что-то красивое. Педагоги в «Бецалель» меня предостерегали — не стремись к внешней красоте предмета. Я не всегда понимала, что они требовали от меня, ведь стекло так прекрасно само по себе. Но со временем изменилось само понятие красоты. Случайно получившиеся трещины или разрывы стали как раз самым интересным в работе. Появилось желание научиться минимальными средствами выражать идею.

— Я помню ваши прозрачные стеклянные рельефы с фрагментами городских пейзажей из прошлого и узоров старых ручных вышивок. Такой просвечивающий, почти исчезающий в пространстве архив семейной памяти. А новые идеи уже есть?
— Да. Сейчас я   участвую в новой выставке в рамках Иерусалимской биеннале современного искусства. Это коллективный проект известного куратора Эйнат Габай Леви c необычным названием «В моем бесконечном падении», моя часть в нем посвящена не падению, а скорее ограждению от падения — понятию эрув.  В еврейской понятие эрув обозначает пространство, внутри которого в субботу разрешено переносить вещи при соблюдении определённых правил. Для меня здесь важен сам образ: мы как будто упорядочиваем часть внешнего мира, делаем её своей, безопасной. Мне хочется показать женский домашний мир как такое пространство. И тут возникает противоречие: с одной стороны, я хочу его оградить, а с другой — показать внешнему миру.

— И ограждением становится прозрачность? В ваших работах она словно позволяет увидеть то, мимо чего мы обычно проходим.
— Мне хочется проявить женскую незаметность. Домашнюю работу, которая постоянно совершается, но как будто остаётся невидимой. Отсюда серия «белое на белом», прозрачные материалы. Пергаментные листы с прошитыми строчками, нити, стеклянные иглы, стеклянные капли… Хочется соединить стекло, прозрачный шёлк, рисунок строчки на пергаменте, висящем на просвет, видеопроекцию. Увеличить маленький фрагмент бытовой жизни, придать значимость мгновению.

Мы завершаем наши прогулки по экспозиционному ландшафту воспоминаний и я снова опять оказываюсь в начале пути — у бабушкиной шаббатней скатерти с голубым узором, разложенной на полу как ковер-самолет, над которым потоком повисли огромные стеклянные иглы. Их увеличенный масштаб заставляет задержаться возле того, что в обыденной жизни почти не требует взгляда. В стежках сохраняется время чьих-то дорогих сердцу рук, и прозрачность игл становится способом проявить это незаметное присутствие родных лиц.

 

 

— Вы говорили, что материал становится вашим соавтором. А когда в работу включается искусственный интеллект, с которым тоже можно экспериментировать, спорить, ждать неожиданного, — какую роль вы отводите ему?
— Когда мы делаем эскизы с помощью ИИ, можно довольно быстро получить красивое, выразительное, законченное изображение. И возникает соблазн принять эту законченность за качество произведения. Но это разные вещи. Когда потом изображение переводится в стекло, цианотипию, бумагу, становится объектом или инсталляцией, начинается сопротивление реальности. Что-то исчезает, что-то невозможно повторить. Появляются случайность, дефект, фактура, масштаб. И иногда именно тогда возникает то, чего вообще не было в первоначальном изображении.

— Получается, между готовым изображением и произведением ещё предстоит пройти путь, на котором всё может измениться?
— Да, я бы даже сформулировала парадокс: ИИ сокращает расстояние между замыслом и изображением, а художнику иногда необходимо снова это расстояние увеличить. Именно внутри него появляется возможность выбора, ошибки, неожиданности и собственного языка.
При этом ИИ сам парадоксальным образом оказывается похож на физический материал. Он тоже сопротивляется точному воспроизведению внутреннего образа, создаёт несовпадения и ошибки. Иногда такое несовпадение позволяет яснее увидеть то, что ты пытался сделать. Ценность этого инструмента для меня — в возможности создать промежуточную форму, с которой потом вступаешь в диалог. Или даже в спор.

Лаборатория памяти — пространство, в которое художница не боится погружаться, открывая давно закрытые двери, позволяя личному стать видимым для других. В этом тоже есть смелость: ведь, возвращаясь к прошлому, трудно предугадать, что именно проступит из глубины и как изменит тебя сегодняшнюю. Рут готова следовать за возникающими образами, искать для них материал, осваивать незнакомый язык. От выдувного стекла она движется к коллажу и фото-инсталляции, изучает возможности арт-видео и звука, вступает в диалог с виртуальным пространством. В этом содружестве пережитое обретает новые очертания и входит в реальный мир — уже как художественный опыт, которым можно поделиться.

В рассматривании причудливого рисунка вышитого голубой нитью  на старой скатерти есть для меня сходство с каким-то внутренним путешествием в мои воспоминания — мамины рассказы о военном детстве в голодной Москве, съёмный угол в коммуналке, стол из чемоданов, поставленных друг на друга, но при этом обязательная белая скатерть, с вышитым в центре узором, сделанная бабушкой из простыни… Я поднимаю голову к светлому потоку светящихся надо мной стеклянных игл  и тут вспоминаю недостающую строчку стихов Самойлова о памяти:
«Шумит, не умолкая, память-дождь…
И память-снег лети-и-ит, и пасть не может…»
И сразу название выставки «Прошлое продолженное — Настоящее незавершенное» обретает для меня ещё один смысл. Прошлое продолжается в образах, которым художница даёт жизнь, а незавершённость настоящего оставляет ей свободу двигаться дальше.
Будущее этой лаборатории открыто.