Share

Tweet

Share

Share

Email

Comments

Ольга Черномыс. Фото Веры Полозковой  — ©  Marina Ickes

Вера Полозкова не просто одна из самых известных русскоязычных поэтесс нашего времени. Благодаря ей почти двадцать лет назад поэзия вышла из тени, перестала быть пыльным библиотечным разделом, а стала модной, причем среди молодых. С этого мы и начинаем наш разговор, посвященный новой большой работе Полозковой — словам для песен мюзикла «1984». В середине ноября этот мюзикл приезжает на гастроли в Израиль.

— Вера, очень хорошо помню взлет вашей популярности. Вдруг появилась совсем юная, невозможно красивая девушка, о которой все говорят. Я работала в большом московском издательстве, и девочки из соседней редакции, журнала Cosmopolitan, все слушали что-то в наушниках в полном восторге. Я спрашивала, что там у них, а они отвечали: «Вера Полозкова читает стихи». Вы создали взрыв популярности поэзии у тогдашних двадцатилетних, вы согласны с этим?
— Конечно, с моей колокольни, не я это начала и не от меня произошло. Но, с другой стороны, когда мы с моим тогдашним директором пришли в Театр Маяковского с предложением арендовать театр для презентации нашего альбома, они на нас смотрели просто откровенно смеясь. Мне было 23 года, ей 24. Они говорили: «Вы не соберете, у нас на премьерах не бывает полного зала». Мы не просто собрали зал, был полный аншлаг.

— Как вы это объяснили себе потом?
— Мне кажется, часть успеха, если мы это можем так назвать, была в нашем искреннем азарте. Нам было интересно пробовать все форматы, которые только можно. В следующем году исполнится 20 лет с моего первого концерта, недавно я нашла фотографии 2007 года в «Булгаковском доме».

— Одна из тех вещей, что вас отличала, — вы часто выступали вместе с музыкантами. Так было с самого начала?
— В 2007-м это была моя подруга, это был дуэт практически КСП-шный. Потом были разные музыканты, коллаборации с очень классными ребятами, затем своя команда, с которой мы записали пластинку и два года играли пост-рок под мои тексты. Я поняла, что это очень круто, но подразумевает тексты, которые нужно в основном орать. Когда у тебя гитарист, клавишник, барабанщик и басист, ты не можешь себе позволить никакую другую эмоцию, должен быть всегда крик. А хочется говорить и по-другому. И тогда в моей жизни появился композитор Эдуард Коновалов, с которым мы записали несколько пластинок. Он писал саундтреки — электронные, с реальными инструментами, в том числе этническими. Было очень красиво. Я скучаю по тем временам. Они закончились с пандемией, потому что мы все жили в разных странах.

— Чем вы занимались во время пандемии?
— В то время я осуществила мечту детства. Сначала мы просто репетировали с моим любимым другом, великим композитором Сашей Маноцковым. Жили совсем рядом, у обоих одновременно закончились все концерты, отменились все постановки. А такие, как мы, не можем никуда не ехать, ничего не делать и ничего не репетировать. Это другая биохимия мозга. И чтобы не сойти с ума, мы с Сашей стали встречаться, что-то играть друг другу, что-то читать друг другу.
Я давно ходила за Сашей с предложением что-нибудь сделать вместе. Но он был занят большими вещами: писал музыку для Серебренникова, ставил свои оперы, ездил в Норвегию, в Германию. А тут у меня должна была выйти книжка, которую я долго собирала, — «Работа горя». У книжки появился книжный график Юля Маноцкова, жена Саши. Так что тексты мои были раскиданы по всему её кабинету, она рисовала к ним всякие виньеточки, графические символы. В какой-то момент, в промежутке между ковидными ограничениями, нас позвали выступить на открытие библиотеки в городе Белебей в Башкортостане. И Саша говорит: «Надо, чтобы у нас был конкретный повод туда поехать». Он написал колыбельную на один мой детский текст. И всё, будто за ниточку потянули, так что за следующую неделю он написал 12 песен на мои стихи, где были только голос и бас-гитара. Вот такой человек: купил себе бас, чтобы на нем отрабатывать беглость пальцев, и в итоге сочинил 12 песен. Я читала, он пел. Потом это стало прорастать одно в другое. И мы попробовали несколько песен спеть вместе. Мы их не записывали, но пели на концертах. Потом, уже в эмиграции, поехали с этим на гастроли.
А потом он написал на мой стишок настоящую оперу на 2 минуты, гениально смешную и нереально красивую, акапельную. И я говорю: «Грустно то, что я это никогда не спою. Я ведь не музыкант, я ноты не читаю…» И Саша очень мужественно, очень последовательно и по-взрослому полтора года учил меня петь. В конце прошлого года у нас вышел альбом «Рыжая нить», там мы с Сашей вместе поем 12 песен.
И плюс у меня был огромный круг общения, много музыкантов, и все читали, брали, иногда просили написать. И я писала, потому что мне было очень интересно.

— С театром у вас тоже был опыт взаимодействия?
— Я работала в театре пять лет, очень люблю это. Моё ремесло очень одинокое. Оно не подразумевает возможности ни с кем поделиться процессом творчества. Ну, как ты будешь рассказывать, что ты там зачеркивал, что менял, с чего началось и чем закончилось? Это вообще никому не интересно. Поэтому, когда брезжит возможность командной творческой работы, я кайфую от этого.

— Работа над мюзиклом «1984» — это логичное и закономерное продолжение вашей биографии?
— Абсолютно. Внутри моей вселенной это счастье работать с людьми, которые мне нравятся, и создавать вместе что-то большее.

— Когда я прочитала сейчас «1984» Оруэлла, нынешними глазами, то впечатление оказалось гораздо сильнее, чем в 15 лет, когда читала впервые.
— Ну, потому что в 15 лет ты это читаешь как исторический учебник, думаешь, какая жесть, какой ужас, как люди проживали это все, и слава богу, мы проехали эту станцию.

— Оруэлл был ненавистником сталинизма и написал роман именно об этом. Но вы, поколение довольно молодых людей родом из России, наверняка хотели рассказать о чем-то другом?
— Если бы я сама придумывала, было бы всё гораздо прямее, злее, чернее и безысходнее. Как, собственно, и есть у Оруэлла. Но я приглашённый автор, я писала тексты на уже существующий сценарий. А сценарий заключается в том, что любовь побеждает тьму. И что люди объелись страха. Устали, просыпаясь утром, каждый раз травиться этими новостями, понимать, что всё стало ещё хуже, чем они могли себе представить в начале. Обязательно нужно, чтобы человек уходил из зала с надеждой, чтобы у него были силы продолжать бороться. Поэтому спектакль этот про любовь посреди тоталитаризма, ужаса, войны, лжи, пропаганды бесконечной. Это спектакль про то, что есть какие-то вещи, которые отнять можно, а есть те, что отнять нельзя.

— Хотя у Оруэлла любовь ничего не победила…
— А у нас победила — тем фактом, что она не спрашивает. Она происходит. У меня там есть в тексте: «…там, где мы любим, там и выход из тюрьмы». Потому что так и есть для нас сейчас. Мы сейчас рассеяны по миру с какими-то абсолютно птичьими правами и мерцающими документами, с исчезающими деньгами и всем прочим. Все, что мы можем противопоставить машине, которая ставит целью все смолоть и превратить в собственное царство, — это любить, творить и сохранять здравый рассудок, называть вещи своими именами.

— Ваша невероятная популярность с самого начала был связана с тем, что вы были очень открыты, абсолютно бесстрашно писали о себе. А в «1984» вам впервые пришлось говорить за других людей.
— Причём разных, и должно быть слышно, что они говорят по-разному. Это была очень интересная не только писательская, но и актёрская задача. Мне нужно было в тексте сыграть этих людей.

— Сложно было?
— Это было совершенно упоительно. Мы написали 15 песен для мюзикла «1984» с Сашей Красовицким за 10 дней. Это просто невероятно.

— Вся ваша команда создателей мюзикла — все уехали из России?
— Да, и они не могут там сейчас находиться. Потому что это, как, условно говоря, те, кто выходит со Звягинцевым на красную дорожку, мгновенно выбывают из всех кастингов России. Автоматически, потому что это несоединимые две реальности сейчас. Так что мы находились в разных странах. Мало того, я с ними не виделась. Я всех люблю уже, конечно, потому что мы были на связи круглосуточно, разговариваем очень много, но лично я не знаю ни продюсера Сергея Целикова, ни Сашу Красовицкого, никого из них.

— Премьера прошла в Ереване?
— Я хотела прилететь на репетиции, но я же «террорист», поэтому ни в Ереван, ни в Грузию мне нельзя. Когда мы закончили писать, когда весь список песен в общем чате был помечен зеленым, мы с Сашей друг друга поздравили. И я говорю: «У меня есть единственная претензия к процессу. Я считаю, что это рок-опера, как «Юнона и Авось» наверняка Вознесенский с Рыбниковым выпивали и очень классно проводили время, пока писали «Юнону и Авось». А мы с вами даже не пригубили». И Саша ответил: «Ой, Вера, мы постараемся это как-то наверстать». В феврале они должны приехать на Кипр, так что надежда есть.

— Правильно ли я понимаю, что сюжет отличается от романа? Главный герой приходит на ток-шоу и вспоминает прошлое?
— Место действия — телевизионная студия. Среди всех прочих странных задач у нас была еще одна — сделать спектакль мобильным. Но мне понравилось это. Во времена, когда писался «1984», телевизор еще не был таким всепроникающим, думаю, Оруэллу было трудно представить, что следить за людьми можно будет не только из телевизора, но и из авторучки. Из зеркал, из дверных глазков, из рядом стоящих машин. Мы сейчас живем в других реалиях, любое место, где ты на секундочку присел, может быть местом, где тебя снимают.

— Цитаты из романа, который, напомним, был написан в 1948 году, рассказывающие о механизмах промывки мозгов, сегодня звучат как новостная лента из нашего времени. Переписывание истории, перепрошивка нарративов.
— Не перестаю поражаться, что в стране, которая разучилась производить вообще что-нибудь, кроме боеприпасов, единственное, что действительно круто работает, — пропаганда. Мы с вами учились на журфаке, имели доступ к информации из первых рук, разговаривали с мудрыми людьми своего времени, которые многое знали и помнили. Но единственное, чего мы не могли учесть и просчитать, — то, насколько эффективна пропаганда. Как легко подменить реальность для человека, который никогда не был ни в Украине, ни в Израиле. Как ему легко продать грубейшую манипуляцию, ложь, абсурд — то, что любому человеку с базовым критическим мышлением понятно. Но нет. Люди это едят, людям это очень нравится на вкус. И ложь эта разветвлена, под разные слои населения заточена, её как будто подают и в забегаловках, и в дорогих ресторанах под разными соусами. Все это едят с большим удовольствием. Я вот к этому никак не могу привыкнуть.

— Но ведь есть те, кто не поддается?
— Да, и поэтому сейчас очень быстро фильтруются свои и чужие. Ведь ужас в том, что это минует критическое мышление, интеллект. Мы все знаем очень мудрых людей, ученых, которые полностью абсолютно оболванены, как будто они в тоталитарной секте какой-то. Мой друг очень точно сказал: как будто человек заболел, иммунитет снизился, и нацистский приёмничек, который он проглотил и который с 1940-х годов не работал, внезапно включился и заиграл.

— И в целом это проникло и в отношение к Израилю.
— Вокруг Израиля просто классическая история про нарциссическое кривое зеркало. Мы, значит, тут все за мир, за любовь — а государство, которое пытается обеспечить себе выживание, не имеет права защищаться и обороняться. Это мы должны решать, как оно будет обороняться для того, чтобы выжить. Каждый раз меня это ставит в абсолютный тупик, и среди моих собеседников на эту тему есть люди, которых я раньше очень уважала, считала независимыми умами, которые уж точно отличают чёрное от белого.

— Каким должен быть человек, чтобы не поддаться этому всему?
— У него должно быть очень редкое по нынешним временам бесстрашие оказаться одному среди толпы. Оказаться носителем мнения, которое больше никто не разделяет. Поскольку это наша базовая настройка: если ты не в стае, ты погибнешь. Если ты ведёшь себя не так, как все остальные, тебе не достанется куска мамонта. Это очень страшно. И те, кому это не страшно, они наперечёт. Я за ними слежу и благодарю их за то, что у них есть силы.
Это так трудно — не злиться в ответ на абсурд, вот это всё «от реки до моря». А они не злятся, а начинают со спокойным лицом это всё разоблачать и обсуждать, задавать прямые вопросы. Потому что это же всё морок, морок, морок. Люди не знают ни реку, ни море. И производители массовой лжи, когда видят таких людей, у них прямо заливает глаза красным. Их травят так, что просто невозможно себе представить. Я знаю по себе, что они жертвуют многим, кроме главного — права на свой собственный голос.

— Вы ведь тоже одна из таких, Вера? Вам пришлось уехать из России, вас признали экстремистом и террористом за ваши высказывания?
— Я уезжала, чтобы не сидеть в тюрьме, потому что уже было понятно, что вот-вот начнется. И началось: многие из моих друзей сидят в тюрьме. А я под террористическим статусом и в уголовном розыске. Но я очень благодарна судьбе, что имею возможность говорить со стороны все, что я думаю про эту войну, читать, оплакивать людей, которые на ней пали, воспевать людей, которые выживают в одиночку по всем другим странам.
Несколько дней назад у меня было выступление в Цюрихе, и девочки из Украины, которые там живут, пришли и сказали: «Спасибо за ваш выбор». И я ответила, что у меня не было ни секунды сомнений, кто прав, кто виноват в этом конфликте. У меня много подруг, украинок с детьми, таких же беженок, как и я. И их мужество, их присутствие духа, их несгибаемость, их ирония, их трудолюбие, их адаптивность меня совершенно просто сражают. Я считаю их героинями этого времени. Мы уже подруги с очень многими из них, и у меня здесь есть любимые друзья, которые розмовляють українською мовою, которую мы учим.

— Кстати, о языке. В «1984» у Оруэлла написана очень интересная линия языка как инструмента изменения реальности. Все эти разговоры о том, что надо убирать лишние слова, делать язык более прямолинейным. В ваших текстах для мюзикла есть эта тема?
— Я просто процитирую один из текстов:
«все то, что отравляет разум, все то, что вызывает горечь
мы заменили новоязом: на новоязе не поспоришь.
в нем ни сарказма, ни подтекста, ни заковыристых ругательств.
на нем не выразить протеста, который ты так любишь, братец.
оставили для новояза лишь то, что в жизни пригодится:
слова восторга и экстаза от обретения единства.
слова почтения, привета, признательности за щедроты.
твои угрозы и наветы — из них не скажешь ничего ты.
поэтому все наши песни о славе были и о силе.
о том, как мы, собравшись вместе, врагов бесстыжих победили.
о том, какой чудесный вечер, о том, как девушка смеется.
мы разработали наречье, в котором не заходит солнце.
в нем утверждались стиль и мера, призыв не ныть, а состояться.
они бесили лицемера, мыслепреступника, паяца.
с ним были неосуществимы ни преступления, ни войны.
им пели дети-херувимы, пока вы были недовольны.
вы вечно чем-то недовольны, свой род душевного недуга.
а нам несли радиоволны, как важно уважать друг друга,
как сладок труд во имя мира, покоя и большого брата,
а вы, кому ничто не мило и для кого ничто не свято,
вы, исполнители заказа по очерненью государства, —
не заслужили новояза, не знали сказочного царства.
вы грязной ядовитой пастью всех нас высмеивали лживо.
теперь вам странно, что несчастье расплатой горькой послужило?»

— Вера, а какие отношения у вас с Израилем?
— Мои отношения с Израилем нежнейшие. Я живу на Кипре. В этом году весной, когда была иранская война, я вышла среди ночи вешать белье. Увидела в небе, как мне показалось, фейерверк и подумала, что он какой-то странный фейерверк. Пока не поняла, что это никакой не фейерверк. И в этот момент написала своей подружке сообщение, что когда я вижу это в небе, моя четвертинка по дедушке занимает 120% моего тела, и мне хочется просто туда сейчас рвануть и всех там укрыть, закрыть, спрятать, обнять, утешить. Не знаю, мне кажется, мы все живем немножко в Израиле после 7 октября.

— Не все, как выяснилось…
— Среди людей, которых я люблю и знаю, нет никого, кто не жил бы с этого момента каким-то полушарием мозга в Израиле. Потому что в очередной раз все эти гуманные проекты, международные организации, выражающие глубокую обеспокоенность, провалились с треском и грохотом в тот день. Максимально дискредитировали себя уже буквально через несколько дней и продолжают до сих пор. Наверное, на это тяжелее всего смотреть. На самом деле я недавно сформулировала для себя: предательство происходит не тогда, когда с тобой или с близким человеком случается какая-то беда. А в тот момент, когда ты этому близкому человеку или самому себе начинаешь рассказывать, что оно случилось неспроста и что ему нужно смириться, и что он слишком драматизирует.

Дело не в том, что вы не пришли на помощь. Так бывает. Дело в том, что вы до сих пор отрицаете очевидное и считаете своим долгом разубеждать израильтян в том, что это ерунда. Ничего похожего представить себе я и близко не могла. Для меня шоком является даже не сам факт, что сами эти войны оказались возможны. Но жар, с которым их отрицают, и триггерные точки этих войн абсолютно не учитываются, и люди, которые это пережили, обвиняются в том, что они драматизируют. Здесь у меня полностью пасует сознание.

— Вы думаете, потом, когда морок спадет, им будет стыдно?
— Есть люди, которые вообще с категорией стыда взаимодействовать не умеют. Они проваливаются сразу в ментальное исчезновение. То есть признать свою ошибку, неправоту — для них погибнуть. И, конечно, когда всё прояснится и всё станет понятно, им станет где-то в глубине души очень неловко. Но они никогда не признаются, найдут миллион причин, и все равно виноватым будешь ты. Вы неправильно рассказывали, вы неправильно себя информационно повели, вы не сделали того, вы не сделали этого. Первые несколько месяцев войны с Украиной я себе представляла все время, у кого каким будет раскаяние. Сейчас уже через 5 лет становится понятно, что не будет, конечно, никакого раскаяния. Всё заметётся под ковёр, и все продолжат друг к другу мило улыбаться.

— У Оруэлла в «1984» есть потрясающая сцена: митинг, выступают ораторы, кричат, что мы воюем с Евразией! А потом выступающему что-то говорят на ушко, и в эту секунду враг меняется на Остазию. Он продолжает ровно тем же голосом кричать новое, очень быстро меняются плакаты, и всем заявляют, что врагом вообще-то всегда была Остазия.
— Да, да, да. Это морок. Зло никогда не маркирует себя как зло, не считает себя злом. Часто это огромная слепота и слабость, которая хочет себя замаскировать. И когда она начинает закрывать следующие и следующие последствия своего чудовищного вранья, трусости и слепоты, вот тогда он становится настоящим злом.

— Но мы, кто это понимает – мы ведь держимся. И живы, несмотря ни на что.
— Меня  хейтили в интернете, вывесили фотографию с выступления, снятую  под сценой. Понятно, там у меня 25 подбородков, я старая, страшная, огромная. И я говорю: «Знаете, мне очень нравится эта фотография. Я на ней не в могиле, не в дурдоме и не в тюрьме и это делает эту фотографию прекрасной».

— К нам собираетесь? У нас вам быстро расскажут, что вы красавица, талант, мама троих детей, независимая, сильная. Что может быть прекрасней?
— Приеду! Я столько ездила по разным странам, что мой паспорт буквально рассыпался, а новый не делают из-за террористического статуса. И последний раз я провела в Бен-Гурионе 8 незабываемых часов, пока меня впустили на землю обетованную, где я встречалась с подружкой. Но как только я сделаю какой-нибудь новый паспорт, обязательно приеду и мы увидимся. Ам Исраэль хай!

****
«1984»
Гастроли в Израиле
19 ноября, 20:00 — Тель-Авив, Тель-Авивский университет, зал «Смоларш»
20 ноября, 20:00 — Беэр-Шева, Центр сценических искусств Беэр-Шева
22 ноября, 20:00 — Ашдод, Центр сценических искусств
23 ноября, 20:00 — Хайфа, «Аудиториум Хайфа»
Билеты: https://tickets.talisman-show.com/announce/The-Musical-1984
Сайт мюзикла «1984»: https://1984show.com/

Фото Веры Полозковой  — ©  Marina Ickes
Сцены из спектакля — © Denis Tyrin, ©Элина Брусенцева