Тель-Авивская биеннале искусств и дизайна 2026 «Труды и дни»
20.04.26 — 07.11.26

Дела и дни, визит в студию: Хен Фламенбаум
Об идентичности, материи и принадлежности

Студия Хена Фламенбаума расположена в здании начальной школы в квартале Яд-Элияху в Тель-Авиве — необычное (и при этом организованное!) пространство, где дневная школьная рутина после обеда сменяется пространством творчества, материи и человеческого общения. Это уникальный проект муниципалитета Тель-Авива, соединяющий художников со школами, с целью создать плодотворную среду и связать искусство, образование и общину. Пальменбаум — выпускник с отличием факультета искусств Академии Бецалель, обладатель педагогического сертификата Еврейского университета в Иерусалиме. В последние годы он получает всё большее признание, включающее персональные выставки в галереях и музеях и участие в различных резиденциях (пребываниях художника) в стране и за рубежом. Он был удостоен премий и стипендий, среди них премия «Мила» за 2025 год — для перспективного керамиста, от ассоциации «Художники, творящие в Израиле»; премия Американо-израильского культурного фонда, стипендия художника фонда Бродецки для связи между наукой и искусством, Институт Вайцмана, и премия имени Мирона Купера за отличие в изучении искусства в Академии искусства и дизайна Бецалель.

Его работа охватывает разные материалы и техники — от скульптуры и керамики до текстиля и кинетических систем, но, по его собственным словам, речь идёт не о распылении внимания, а о глубоком погружении в каждый медиум: изучить его, понять его и, его же словами: To own it («освоить его»). В своих работах он сочетает яркую цветность, витальность и юмор наряду со сложным осмыслением идентичности, принадлежности и нарратива. Хен родился в Мексике и вырос в Израиле. В работах он использует элементы традиционного ремесла и культовые мотивы, представляющие напряжение между тем, чтобы быть «местным», и тем, чтобы быть «чужим», между Израилем и Мексикой.
Между сиренами тревоги и ракетами мы встретились в приятной студии для личной и увлекательной беседы о его пути, о вопросах идентичности, места и принадлежности.

Как детство и дом, в котором ты вырос, повлияли на твой путь как художника?
Я вырос в Рамат ха-Хаяль и учился по естественнонаучным направлениям: физика, математика, компьютеры. Я всегда рисовал, и это всегда бурлило во мне, но к искусству я пришёл сравнительно поздно. Искусство ассоциировалось у меня с «женской» стороной, и поскольку я был в шкафу, я избегал того, чтобы это праздновать. Я закрыл эту дверь, а когда открываешь то, что было закрыто так долго, оно просто вырывается из тебя. Я не пришёл из художественной школы, поэтому у меня не было классического лексикона истории искусства. Мне нравилось граффити (Broken Fingaz), и мне нравилось всё, что было у меня дома, — то есть искусство из Мексики. Это был язык, с которого я начал.

Расскажи мне о твоей связи с Мексикой
Я мексиканец и не мексиканец. Я родился в Мексике — отца туда направило министерство сельского хозяйства в 1990 году, но мы вернулись в Израиль, когда мне было полгода, так что в каком-то смысле это лишь техническая деталь. В семье меня всегда называли «мексиканец, который не говорит по-испански». В этом было что-то немного намеренное с моей стороны — не учить испанский, выбор играть с этой историей мексиканец/не мексиканец. Четыре года назад, когда я был на резиденции в Мехико, я чувствовал, что Мексика буквально обнимает меня. Но в конце концов, когда пришло время критических разборов и пришли галеристы, которые не говорили по-английски, только по-испански, возникло ощущение, что я на самом деле не принадлежу. Родиться в определённом месте не обязательно означает, что оно твоё, и если хочешь, чтобы оно стало твоим, нужно это выбрать и это прожить. Я планирую скоро вернуться в Мексику вместе со своим партнёром и учиться там.

Как человек, проживший много лет в Мексике, для меня она — место крайностей: богатство и бедность, культура и коррупция, одновременно прогрессивная и племенная. Ты тоже так это чувствуешь?
Во мне есть духовные, глубокие и чувствительные стороны, и есть циничные и озорные стороны. Думаю, этот баланс полезен. Я очень отзываюсь на разговор о крайностях — и в своём искусстве, и в своём бытии. Я всегда держу в себе эту мысль, что родился в другом месте, с дополнительным элементом идентичности. Это научило меня, что возможно и то, и другое одновременно, и это сильно влияет на моё искусство и на моё восприятие реальности. Первую серию своих работ я назвал «Поп-язычество», и она, по сути, — попытка навести мост между моим детством в Израиле, как западного ребёнка девяностых, и племенным и мистическим пространством, китчем и трэшем, присутствующими в народном искусстве Мексики.

Каковы твои источники вдохновения?
Я черпаю вдохновение из разных и многообразных источников. Уже десять лет я хожу на психоанализ, и вся эта сфера меня очень интересует и поддерживает моё творчество на концептуальном уровне — в разговоре о сексуальности, мужественности и звериности в противовес культуре. Я черпаю вдохновение из истории искусства и истории поп-культуры, а также из ремесла и доисторических культур. Мои ученики тоже — большое вдохновение для меня. Я чувствую, что сама жизнь — источник вдохновения.

Хен Фламенбаум, фото: Яэль Лихтенштейн, снято в рамках фотопроекта «Дела и дни», посвящённого художникам биеннале, в МУЗА — Музее Эрец-Исраэль, Тель-Авив

Твои работы очень цветные. Есть ли в них также пласт боли или сложности?
«Есть что-то очень «хэппи», «джойфул», но внутри есть и много боли. Я не чувствую, что обязан быть измученным художником, чтобы говорить о реальности. Я живу в Израиле, здесь много боли, и тут по-настоящему тяжело на многих уровнях. У меня юмор — способ дать этому место, чтобы позволить всё это переварить. Юмор — это и способ сказать болезненную правду, и механизм выживания.

Ты много говоришь о нарративе — какое значение имеет история в твоей работе?
Если на секунду обратиться к психоанализу, то по-настоящему важно не то, что произошло, а то, что было рассказано. Как это записывается в теле, в психике. В своём художественном акте я пытаюсь сказать «это моё». Хотя это сложно, я думаю, что в этом и есть красота реальности, в которой мы живём, — как огромный коллаж и множество вопросов идентичности и того, что кому принадлежит, — как родиться в определённом месте и дышать этим воздухом ещё до получения гражданства. Например, многие думают, что у меня иностранный акцент, хотя его нет, но, возможно, это связано с тем, что в первые полгода моей жизни Фелиситас, няня, которая обо мне заботилась, обнимала меня, говорила и пела мне по-испански.

С какими материалами и техниками ты работаешь?
Я много работаю с керамическим материалом, но не только. По-настоящему — со всем, включая поддельные камни с TEMU, и мне важно это отметить, сказать правду. У меня есть скульптуры, которые «too much» по интенсивности и сочетаниям, иногда работа может быть одновременно красивой и шокирующей. Мне нравится раздвигать границы, но я думаю, что и в избыточности нужно знать, когда остановиться.

Как ты подходишь к работе с разными материалами?
Для меня это немного похоже на резиденцию — войти в новый мир, с одной стороны, согласиться быть учеником, а с другой — быть максимально серьёзным и профессиональным, а затем двигаться дальше. Идея не в том, чтобы специализироваться только в одном, а в том, чтобы уметь погружаться вглубь вещей и находить неожиданности.

Хен Пальменбаум, фото: Яэль Лихтенштейн, снято в рамках фотопроекта «Дела и дни», посвящённого художникам биеннале, в МУЗА — Музее Эрец-Исраэль, Тель-Авив

Насколько твоя работа спланирована заранее, а насколько интуитивна?
Я стараюсь доверять себе, знать, что когда наступает момент истины, я раскрываюсь по-настоящему. Из-за синдрома дефицита внимания проекты и выставки очень мне помогают и создают напряжение, в котором у меня возникает фокус и острота действия. Тьфу-тьфу-тьфу, с момента окончания учёбы я постоянно занят проектами и выставками, но сегодня я также пытаюсь дать себе место для другого движения, в другом темпе. Приходить в студию и иногда не делать много. Я двигаюсь между проектами и выставками, требующими планирования и производства, и импульсивными, несдержанными действиями. Это постоянная игра между контролем и отсутствием контроля: для меня это как построить площадку, а затем сказать себе: теперь играй. Я создаю для себя пространство, устанавливаю правила — материал, размер, техника, — а затем начинается веселье — свобода. Есть попытка создать контроль, а затем внутри него — отпустить контроль. Это постоянная игра между тем, чтобы знать, что я делаю, и готовностью не знать.

Ты видишь общую стилистическую линию в своих работах?
Думаю, да. Я могу представить настоящий лимон и солнце из металла, и для меня это одно и то же, и это же — моё требование к себе: быть максимально преданным, говорить и доверять тому, что всё связано. Во мне есть часть, которая хочет быть понятной, но есть и часть, которая чувствует, что искусство выше нас, и ждёт, чтобы удивляться тому, что придёт. Художники, которых я больше всего люблю и ценю, — те, кто каждый раз заново обновляется и удивляет.

Расскажи о работе, которую ты представляешь на биеннале
Работа называется «Большое солнце» — кинетическая инсталляция, сделанная из металлов, 3D-печати и промышленной резины. Работа создана в сотрудничестве с мастерской «Элад Йецикот», занимающейся дешёвым литьём металла — брелоками, мезузами, хамсами, сувенирами, значками и всем, что производится в больших количествах и относительно дёшево. Работа создана в рамках проекта «Материальный интеллект» под руководством Ширы Шуваль и Яира Барака, цель которого — соединить художников с ремесленниками. Очень быстро я понял, что должен подходить как гость, понимать, что не понимаю всего, и относиться к ремесленнику не как к тому, кто просто воплощает мою идею, а как к полноценному партнёру.
Я начал процесс с медальона в форме солнца, который висел в доме моей бабушки. Мы размножили солнце с помощью литейных форм. А дальше по ходу дела мы также включили объекты из архива самого предприятия: брелоки страховой компании «Битуах Яшир», сувениры Музея Израиля, остатки украшений Михаль Негрин и многое другое. Всё это создало буйный коллаж из объектов, символов и амулетов. Я решил оставить литейные литники — часть процесса на заводе, который снимается перед полировкой, — а композицию работы выстроил по порядку родинок, которые расположены у меня на спине.
Эта работа отсылает к чему-то духовному и космическому (звёзды на небе, астрология), но она также затрагивает миры сувениров, потребительских товаров и капитализма. Соединение между дешёвым, низким — и мистическим, возвышенным, между уникальным, единичным — и китчем, производимым тысячами копий. Эта работа, хотя и очень отличается от моих керамических скульптур, но можно представить, что они из одного племени, и она, по сути, добавляет ещё одно слово в предложение.

Хен Фламенбаум, «Большое солнце», 2024, фото инсталляции: Даниэль Ханох

Насколько реальность в Израиле влияет на твою работу?
Этот проект начался ещё до 7 октября, и, конечно, с тех пор он сильно изменился — фабрика превратилась из спокойного предприятия в безумие работы, потому что там изготавливали значки, сопровождавшие войну (заложники, «вместе победим»). Это тоже зарядило работу. Я думал включить в работу значок заложников, но решил не делать этого — отчасти потому, что в то время в Газе ещё оставались заложники и всё было очень свежо, а отчасти потому, что почувствовал, что эта работа заслуживает быть освобождённой от этого. Мои работы политические, но это не столько национальная политика, сколько политика пространства, гендера и принадлежности.
Я думаю, что реальность в стране всегда интенсивна, и она только усиливается. Мои работы говорят об этом. Я беру интенсивность, избыточность и преувеличение, существующие во мне и в переживаниях моей повседневной жизни, и заряжаю ими своё искусство. Я направляю интенсивность в искусство, и это своего рода терапевтическое действие для меня. Мои работы на первый взгляд кажутся в какой-то мере милыми и симпатичными, с изяществом и озорством, но достаточно недолгого пребывания рядом с ними, чтобы понять, что они сложны и содержат также боль, гнев и злобу. Я думаю, что это сочетание сладкого, озорного и детского с потёмками бессознательного даёт мне защищённое пространство. Творчество — как якорная точка для моего сознания, и это создаёт для меня основу и покой. В каком-то смысле я чувствую, что моя работа связана с сюрреализмом, возникшим как реакция на ужасы мира, когда предложенное им решение состояло не только в том, чтобы прокричать гнев, но и в том, чтобы дать другие варианты взгляда на реальность — фантазию и юмор, необходимые и востребованные в такие тяжёлые часы.

Как ты определяешь себя — художник или дизайнер? Можно ли, по-твоему, разделить эти две области?
Я определяю себя как художника. Скульптор, человек, работающий с материей. Даже когда я рисую, это скульптурное действие. Всё в моих глазах — материя, в том числе мы, люди. И работа с материей — это волнующее пространство, в котором можно жить и действовать, оно не перестаёт удивлять меня и учить меня. Я чувствую, что моё искусство очень связано с моим каминг-аутом — в смысле игры с определениями и возможностью каждый раз заново прорывать границы. Да, по-моему, разделение между двумя областями существует, но мы живём в эпоху, когда все границы рушатся — нам на пользу и нам во вред. Поэтому вместо того чтобы спорить о различиях, давайте перенесём это в более ценностную и духовную плоскость, поймём, что цель обеих областей общая: создавать красоту в мире и умножать свет.